«Не чужие» и другие истории, стр. 47

Лилит (Корректору). Я сразу поняла, что Володя гениальный поэт.

Мария. И эта постоянная взволнованность от общения с ним в те годы. Да и позднее тоже…

Маяковский спит. Хлебников садится на пол у его ног, достает из карманов деревянные дощечки. Рассматривает и перебирает. Маяковский просыпается.

Маяковский. Витя, это ты? Я не слышал, как ты вошел. (Пауза.) Скажи, ты любил сразу двух женщин?

Хлебников. Конечно. Я был влюблен во всех женщин, которых знаю.

Маяковский. А эти женщины, они любили тебя?

Хлебников. Да. Они меня целовали. Одна подарила мне ботинки. Другая пальто. Третья угощала лягушками.

Маяковский. Как лягушками?

Хлебников. Хлеба не было. Я говорю: «А ведь лягушки вкусные, во Франции их едят». Они сказали: «Давайте попробуем». Я поймал, мы их зажарили на костре. Представь себе, действительно вкусно. Как куриное мясо.

Маяковский. Ты нежный, Витя! Я тоже нежный внутри, хоть и громогласный снаружи. Может, мы и правда сумасшедшие?

Хлебников. Да, мы сумасшедшие. Среди людей, мечта которых — получение сапог в награду за благонамеренный образ мыслей.

Маяковский. Послушай! Вот пишут, что Маяковский запутался в женщинах… Что его погубила мещанская любовишка. Или напротив, что мне надо было оставить Лилю. Жениться, нарожать детишек, обрасти кастрюлями и горшками. Я и сам знаю, что моя главная тема — любовь. И всё же… это не совсем так. По крайней мере, это не только любовь к земной обыкновенной женщине. Ты слышишь меня?

Хлебников. Я тоже любил сразу двух женщин. Весну и Морану…

Маяковский. Да, Витя, это про нее! Про революцию! Ты слышишь ее шаги?..

Входит Лилит, ладонями закрывает глаза Маяковскому.

Маяковский. Революция! О! Как она прекрасна! Как высока и сильна!.. Я буду служить тебе… Революция!.. Возьми мое сердце! Я — барабанщик революции!!!

Корректор склоняется над Маяковским, слушает пульс. Мария вытирает лоб платком.

Корректор. Любопытный синдром персонификации идеи.

Мария. Он просто мечтатель! Мужчина рожден, чтобы мечтать.

Лилит. А женщина — чтоб быть мечтой.

Маяковский вскакивает, радостный и бодрый.

Маяковский. Моя революция! Октябрь. Пошел в Смольный. Вот это была ночь! Всё видел своими глазами. Каменева, Троцкого, Ленина… Гиганты, большевики!

Корректор внимательно слушает, записывает в блокнот.

Корректор. Это любопытно.

Маяковский. И мне любопытно всё вокруг! Год восемнадцатый, РСФСР — не до искусства. А мне именно до него. Читаю. Рисую. Пишу киносценарии. К годовщине Октября окончил «Мистерию-буфф». Поставил Мейерхольд, декорации Малевича. Ревели вокруг страшно. Три раза прошел спектакль — потом расколотили. И пошли ихние «Макбеты».

Корректор. Не удивительно. Ваши стихи… как вам сказать… Слишком новаторские. Не для широких масс.

Маяковский. Вы бы видели, как меня принимали рабочие! Весь девятнадцатый год ездил со стихами и «Мистерией» по заводам. Радостный прием! Академии трещат! Пошел в агитацию РОСТа, рисовать плакаты. Сделал тысячи три плакатов и тысяч шесть подписей.

Корректор. Всегда удивлялся вашей плодовитости… Вам легко дается любой жанр.

Маяковский. Легко? Поэзия — та же добыча радия. По грамму, по крупице… (Подбирает слова.) Изводишь единого слова ради… Тысячи тонн словесной руды.

Корректор. Ну вот, уже готова строфа!.. (Хлебникову.) А вы, товарищ Хлебников? Мне сказали, что вы разрабатываете какую-то «теорию исторических ритмов».

Хлебников. Последовательность законов времени.

Мария. Это что-то мистическое?

Хлебников. Нет, это научная теория.

Мария. Но зачем вы излагаете вашу теорию в стихах?

Хлебников. Так делали Гомер, Нострадамус, Данте.

Корректор. Странно, что ваши пророчества сбываются. Как вы этого достигаете?

Хлебников. Я смотрю в будущее. Вижу высокие стены, похожие на белые книги. На стенах — тенепись-мена сообщают последние новости. Подводные дороги соединяют берега под реками. Неболеты проносятся над степями. Искровые голоса, поданные с другого конца земли, тотчас же печатаются на стенах. Через них общаются ученые всей планеты. В теневых читальнях дети сразу читают одну и ту же книгу, страница за страницей…

Корректор. Вы определенно самый любопытный пациент в моей практике. (Лилит.) Кстати, в 1912 году Хлебников написал пьесу под названием «Госпожа Лёнин». Там говорится о страшной смерти больного и безумного существа.

Маяковский выходит вперед.

Маяковский. Ленин прав. Сегодня главная задача поэтов — создание новой, пролетарской литературы. «Левый фронт искусств» — это охват большой социальной темы всеми орудиями футуризма. Фельетон, лозунг — вот наше оружие! Поэзия — вот наш штык!

Хлебников подходит к Маяковскому.

Хлебников. Зов. Звон. Звезда. Зверь.

Маяковский. Витя? Я не заметил, как ты вошел…

Хлебников. Рев. Вол. Вал. Вопль.

Маяковский. О чем ты?

Хлебников. Рев-вол-люция. Люцифер. Морана.

Маяковский. Но это полезный зверь. Он сожрет кишки прогнившего мира, чтобы удобрить всходы нового человечества…

Хлебников. Чело. Череп. Век. Язык так же мудр, как и природа. Свет — святой. Жизнь — жар. Грех, горе — гореть. Зло — зола. В языке рассказана световая природа нравственного мира. Язык говорит нам, что начало «греха» лежит на черном и горячем конце света, а начало добра — на светлом и холодном. Добро освещает и согревает. Зло сжигает, превращает живое в черную пыль.

Маяковский (после паузы). Витя, а это правда, что ты за три дня до Октября упразднил Временное Правительство?

Хлебников. Да, 22 октября 1917 года мы составили манифест. «Всем. Всем. Всем. Правительство Земного Шара на своем заседании постановило считать Временное Правительство временно несуществующим. Как тяжело пожатье каменной десницы! Председатели Земного Шара… Статуя командора я, — Хлебников».

Маяковский. А я? Почему не упомянут я?

Хлебников. Но ведь тебя там не было.

Маяковский (после паузы). Витя, скажи, как ты это делаешь? Почему твои пророчества сбываются?

Хлебников. Это просто. Нужно понять волю звезд. И тогда перед глазами развернется свиток судьбы. Они висят над нами, доски грядущих законов… Гамма Будетлянина одним концом волнует небо, а другим скрывается в ударах сердца. (Пауза.) Я — вычислитель судьбы. Испытатель.

Лилит (Корректору, тихо.) А что он испытывает?

Корректор. Преимущественно голод, холод и нужду.