«Не чужие» и другие истории, стр. 43

Пустая комната, железная кровать. На кровати очертания чего-то белого — это фигура человека, полностью накрытая белой простыней. У постели сидит Александра Львовна.

Доктор. Конец октября 1910 года. «Вчера в 5 часов утра Лев Николаевич Толстой ушел из Ясной Поляны и вторые сутки неизвестно где находится».

С другой стороны сцены выходит Булгаков.

Булгаков. Чертков писал: «Не могу высказать вам словами, какою для меня радостью было известие о том, что вы ушли. Продолжение вашей жизни в Ясной Поляне при сложившихся условиях было невозможно. Уверен, что от вашего поступка всем будет лучше, и прежде всего бедной Софье Андреевне…»

Снова проносится поезд.

Александра Львовна. Первого ноября слезли в Астапово, у отца сильный жар, забытье. Ехать дальше немыслимо. Второго ноября температура полезла кверху, появился кашель. Воспаление в легких.

Лев Львович. Ночь была тяжелая, отец лежал в жару два дня. Третьего числа приехала сестра Татьяна. В ночь приехал брат Сергей, затем остальные…

Илья Львович. Шестого ноября отец был особенно ласков со всеми. «Истина… Я люблю много… Как они…» Он тихо задремал, дыхание стало ровнее… Казалось, непосредственная опасность миновала. Все разошлись спать, кроме дежурных. Около полуночи всех разбудили…

Булгаков. Девятого ноября 1910 года несколько тысяч человек собралось в Ясной Поляне на похороны Льва Толстого. В России это были первые публичные похороны знаменитого человека, которые прошли не по православному обряду, без священников и молитв, без свеч и образов — так пожелал сам Толстой.

Снова проносится поезд.

Все уходят.

Сцена пятая. Прощение

Внизу, у террасы, столик, кресло. Александра Львовна разбирает газеты, вырезает ножницами отдельные статьи. Илья Львович входит.

Илья Львович. Ты всё работаешь? Что мама?

Александра Львовна. Намного лучше. Стала ровней, спокойнее. Всё ближе подходит к его миросозерцанию.

Илья Львович. Ну, дай-то бог!

Илья Львович садится в кресло, достает фляжку, наливает себе травника. Берет газетную вырезку.

Александра Львовна. Я всё думаю над тем, что отец продиктовал за день до своего ухода…

Илья Львович. Да, в газетах уже напечатали. «Человек есть только ограниченное проявление Бога».

Александра Львовна. Сейчас я тебе в точности прочту. (Берет блокнот, читает.) «Бог не есть любовь, но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога, тем больше истинно существует».

Илья Львович выпивает рюмку.

Илья Львович. Значит, я не существую. Я не чувствую в себе решительно никакой любви.

Пауза.

Александра Львовна. Ты должен знать, Илья… Я уже сказала Тане и Сергею. На днях будет известно всем. О завещании отца.

Илья Львович. Завещание есть?

Александра Львовна. Да.

Илья Львович. На Черткова?

Александра Львовна. Нет. Он упомянут… Но главный душеприказчик…

Илья Львович. Кто?

Александра Львовна. Права на все свои рукописи отец доверил мне.

Пауза. Илья Львович поднимается.

Илья Львович. Что ж… Пойду к мама, попрощаюсь.

Александра Львовна. Значит, едешь?

Илья Львович. Еду, пора. А то как в том куплете:

Александра Львовна (продолжает).

Председатели земного шара

Документальная пьеса в двух действиях

Маяковский

Хлебников

Мария

Лилит

Корректор

Акт первый

Диспут первый. О новом искусстве

Входит Мария.

Мария. Уважаемый консилиум! Дамы и господа! Несмотря на многократные предупреждения, автор пьесы отказался исключить любовные сцены, тему самоубийства, критику руководящих лиц и прочие сомнительные места. В пьесе нет сюжета, персонажи не вызывают сочувствия, любое сходство с реальностью является случайным. Администрация не несет ответственности за идейное содержание спектакля.

Входит Корректор, в руках у него страницы доклада. За ним торопливо идет Мария с блокнотом.

Корректор. Мария, всё готово? Начнем. (Диктует.) Изучение пациентов с так называемым творческим типом мышления обнаруживает характерную закономерность. Систематические занятия искусством провоцируют нездоровую свободу мыслительных процессов, социопатию и мизантропию, а также другие деструктивные процессы…

Выходит Маяковский, выхватывает у Корректора листки, рвет их.

Маяковский. Позвольте, я прочту вам свой доклад! Для вас искусство — глупая заграничная кухарка, раздобревшая от кухонного жара, обожающая парикмахера из соседнего переулка. Так знайте, она расстреляна! Ее дебелое тело погибло. Она могла лишь жеманиться, готовя блюда гурманам. Мы, строители жизни, несем вам новую красоту — из стали и железобетона!

Корректор пожимает плечами.

Корректор. Я давно заметил, что борьба за всемирную справедливость начинается с личных обид.

Маяковский. Хватит рассуждений! Говорите по делу. Про стихи.

Корректор. Любопытные опыты, не слишком удачные эксперименты в области словесного творчества — да, может быть. Но ведь вы претендуете на высокое звание творцов, трибунов. Желаете встать рядом с Пушкиным.

Маяковский. Пушкин сам бы хотел, чтоб рядом с ним стояли поэты, а не фармацевты. Да ему пора бы и подвинуться на своем пьедестале! Пусть дает место живым!

Корректор. А что на это скажет почтенная публика?

Маяковский. Ваша ученая публика — не знаю! А школьники, студенты, рабочая молодежь — все они наши. Им осточертела нудная, проеденная молью классика! Скучно изучать давно ушедший быт, когда вокруг происходит так много интересного!

Корректор (в зал). Вы тоже так думаете? А вы? Да? Нет? (Марии.) А вы что скажете, Мария?

Мария выходит вперед. В руках ее белые цветы.