Подари мне второй шанс (СИ), стр. 38

— Двойные книги, — сказал он. — Твои показания. Ты знала из той жизни.

— Не совсем. Ночные подводы я слышала в прошлом, но не понимала, что слышу. Понимание пришло потом, вместе со всем остальным.

— Пилюля.

— Пилюлю я спрятала. — Вот теперь я смотрела ему в глаза и говорила то, что не сказала бы под присягой. — Намеренно. В ту же щель, в которую в первой жизни уронила от страха. Ты был прав тогда, в детской, и прав в нашей ссоре. Я пришла в ту ночь за ребёнком. Только не за наследником рода де Варг, мне не было дела до твоего рода. Я шла за своим сыном. Его убили. Другого способа вернуть его у меня не было. Суди как хочешь.

Он молчал. Я досказала остальное сама, раз уж пошло, сжато и по порядку, как когда-то докладывала ему про обозы. Про первый день Привития и пустое запястье. Про то, как выбирала между бегством и свадьбой и почему выбрала свадьбу. Про письмо в кованый ящик, про плащ служанки, про суд. Он не перебивал. Один раз, когда я дошла до слов Корнелии про убийство, у него дёрнулась щека, и это было всё его участие, если не смотреть на руки. На руки я старалась не смотреть.

Когда я замолчала, часы в углу пробили два.

— Кто ещё знает? — спросил он.

— Никто.

— Наместник?

— Отец не знает и не узнает. — Тут я выпрямилась. — Он спасён, и ему довольно. Узнай он, что дочь умирала на полу с перерезанным горлом, он не доживёт свои годы, он их промучается. Это моё условие, если я вправе ставить условия.

— Вправе, — сказал он.

И кивнул.

А потом что-то изменилось.

Не могу объяснить, как я это почувствовала. Разговор кончился, вопросы вышли все, и в тишине, которая осталась, стало слышно другое. Его дыхание, слишком мерное, чтобы быть спокойным. Жар, который шёл от него через стол, как от открытой печной дверцы. Он стоял, опираясь пальцами о столешницу, неподвижный от усилия, и я вспомнила слова Марты. Неделю так может. Или две.

— Поздно, — сказал он. — Иди спать.

Второй раз за день меня отсылали из этого кабинета. Утром я убежала, подхватив мокрые юбки.

Я встала. Постояла. И не пошла к двери.

Я обошла стол и остановилась перед ним, близко, так, что жар охватил меня всю, от лица до колен. Вблизи было видно, чего ему стоит это состояние. Испарина у виска. Судорога в челюсти. Чернота в глазах, живая, ходящая, как вода подо льдом.

— Гон, — сказал он. Одно слово, от которого по позвоночнику пробежал озноб. Предупреждение, приказ и последняя дверь, которую он держал для меня открытой.

— Я знаю, — сказала я, не собираясь никуда уходить.

Секунду он ещё держался.

Потом его ладонь легла мне на затылок, горячая, тяжёлая, пальцы ушли в волосы, к самой метке, и он поцеловал меня.

За обе мои жизни он не целовал меня ни разу. Я знала его руки, его жар, его тяжесть, я рожала от него сына, и я понятия не имела, каково это, когда он целует. Теперь узнала. Пол качнулся и поплыл, я вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть, а он держал мою голову обеими ладонями и целовал так, будто два года шёл к этому через свои три округа, и ещё год, и ещё жизнь, о которой не знал.

От двери кабинета до его спальни он нёс меня на руках, через тёмный дом, не отрываясь от моих губ, и ни разу не сбился с дороги.

Дальше всё было как буря, которую долго держали на цепи.

Он был голоден так, что у меня темнело в глазах. Свечу у изголовья мы не гасили, она догорела сама, где-то посреди ночи, и я не заметила когда. Шов на моём платье треснул под его рукой, и я усмехнулась в темноте, что на него не напасёшься платьев, а он поймал эту усмешку губами и забрал себе.

Он был везде, жаркий, тяжёлый, нетерпеливый, и всё-таки в этом нетерпении жила выучка. На каждом моём вздохе он замирал, на долю мгновения, слушал, что это за вздох, и продолжал. В ту ночь, два года назад, он замирал дважды, и мне казалось, что вот оно. Теперь оно было. Всю ночь, каждую минуту.

Руки у него были такими же, как я помнила. Грубая кожа на кончиках пальцев, жёсткие ладони, и эти ладони теперь никуда не спешили, будто им отдали в распоряжение всё время мира. От его жара у меня плавились мысли, одна за другой, и я отпускала их без сожаления.

И он говорил моё имя.

В ту ночь не было ни слова. В эту он повторял «Амалия» мне в волосы, в шею, в губы, хрипло, как заклинание, будто проверял, что я не растаю в воздухе, как фантазия.

Просить прощения словами он не умел, это я знала твёрдо. Он и не просил.

Под самое утро, когда за окнами серело, он нашёл в темноте сползшее одеяло и укрыл меня, старательно, по-мужски неловко, подоткнув край. Я притворилась спящей, чтобы не спугнуть, и слушала, как он устраивается рядом, осторожно, будто кровать могла его выдать.

Уснула я на рассвете, щекой на его плече, и во сне ничего не видела.

Проснулась от света.

Солнце лежало полосой поперёк спальни, на ковре, на спинке кресла, на моём платье с лопнувшим швом, брошенном у кресла. Я лежала под одеялом.

Где-то в доме, за две галереи отсюда, жила обычная жизнь. Звякала посуда, разносились шаги, Тео наверняка уже воевал с Мартой за право не есть кашу, и Марта, просидевшая ночь у его кроватки, проигрывала ему с удовольствием.

Дориан не спал. Он лежал рядом, головой на согнутой руке, и смотрел на меня. Глаза у него были ясные и золотые, до самого дна, без единого тёмного пятна, и такими спокойными я не видела их никогда.

Выходить отсюда мне предстояло через весь дом, в платье с лопнувшим швом. Я примерила эту мысль и обнаружила, что мне всё равно. Открытие было из самых приятных за долгое время.

— Гон прошёл, — сказала я.

— Ночью ещё.

Я лежала и ждала. В прошлый раз в такое утро он оделся за две минуты, бросил чешую и вышел.

Сейчас он даже не пошевелился. Лежал, как сытый кот и смотрел. И под этим взглядом я наконец сказала то, что лежало между нами с той самой спальни в восточном крыле дома Эшфордов.

— В прошлый раз ты ушёл до света и сказал, что пожалел.

— В прошлый раз я был дурак, который влюбился в тебя с первого взгляда и струсил это признать.

Эпилог

Тео исполнялось два года, и дом готовился к этому, как к смотру.

Марта неделю гоняла прислугу, Гриза пекла третий день, и по всей Вороньей горке пахло ванилью и воском. Лотта плела гирлянды из первой сирени и напевала. Караулы у ворот получили распоряжение, от которого у начальника смены вытянулось лицо. Пропускать гостей.

Ждали их к полудню.

Первой въехала гербовая карета, и отец вышел из неё раньше, чем она остановилась. Тео летел к нему через двор со всех своих ног, вопя «дед», и был пойман, подброшен и водворён на плечо, откуда немедленно начал командовать.

— Тяжёлый, — с гордостью объявил отец. — Пуда полтора будет.

За ним из кареты выбралась Фелма, зарёванная уже с дороги, с коробом гостинцев и новым чепцом для именинника, страшнее всех предыдущих. Увидев вышедшего на крыльцо Дориана, она икнула, присела и на всякий случай начертила в воздухе охранный знак, размашисто, на весь двор. Дориан наклонил голову, здороваясь, и знак этот стерпел.

— Ваша светлость, — прошептала Фелма и спряталась за отца.

К обеду прибыла баронесса Клов.

Приглашение я отправила ей месяц назад, сама, и с тех пор, по слухам, провинция не говорила ни о чём другом. Баронесса вплыла во двор в лиловом, необъятная и торжественная, обвела глазами дом, караулы, фонтан, меня на крыльце, и я увидела, как она мысленно составляет письмо золовке, оставленной дома. Дориану она присела так глубоко, что подняли её мы втроём с Мартой.

— Деточка, — выдохнула она мне в ухо, отдышавшись. — Я в доме коменданта. Готфрид не поверит. Ущипните меня, только незаметно.

Стол накрыли в саду, у фонтана.

День выдался тёплый, сирень цвела, вода шумела, и Тео царил. Он объезжал гостей по кругу верхом на деревянной лошадке, принимал подарки, совал нос в каждую тарелку и дважды был снят с бортика чаши, куда лез с упорством осадного отряда.