Подари мне второй шанс (СИ), стр. 32

— Допустим. У вас есть моё право, господин комендант. Что бы ни открылось, меня не коснётся ни арест, ни суд, ни приговор. Слово рода де Варг.

— Слово звучало иначе. В этом деле вы неприкосновенны для имперского правосудия. В деле о железе, с которым вы приходили. Оно закрыто эшафотом.

Она молчала и перебирала в уме собственную просьбу, это было видно по её глазам. Просьбу она составляла тщательно, слово к слову, и всё же оставила в ней щель.

— Покушение на дитя дракона империя не судит. Его судит род. Род выносит приговор, и род его исполняет.

Она выпрямилась.

— Вы дали слово, дракон.

— Дал. И слово рода де Варг исполнено. В полной мере.

Глава 24

Проснулась я поздно, от шагов под окнами. Шли двое, в ногу, с оружием. Во дворе стояли осёдланные лошади, конюх держал их под уздцы. С кухни тянуло одним печным дымом, хотя была пятница, а по пятницам Гриза печёт сдобу.

Лотта принесла воду молча, что само по себе тянуло на событие. Я спросила, что случилось.

— Не велено, миледи. — Она смотрела в кувшин. — Марта сказала, господин сам скажет.

Сам так сам. Я оделась быстрее обычного и пошла в детскую, и по дороге перебирала перемены. У лестницы стоял человек, которого я прежде видела только у ворот. Окно в галерее, всегда приоткрытое для воздуха, было заперто на щеколду. В холле пахло мокрой шерстью и ружейным маслом, и холл я прошла быстрым шагом, не разбираясь почему.

Тео сидел в колыбели и грыз лошадкино ухо. Увидел меня, бросил лошадку и потянул руки. Я взяла его, тёплого, мятого со сна, и держала, пока он не заворочался и не потребовал на пол, к лошадке.

Марта пришла с его кашей сама, вместо няньки. Поставила миску и посмотрела на меня.

— Ничего не спрашивайте, миледи. К вечеру всё узнаете. Одно скажу, чтоб днём не маялись. Дурное случилось, да мимо прошло. Все живы, кому положено.

И ушла. Я осталась с этим «мимо прошло» на весь день.

День тянулся, как остывающая смола. Я кормила Тео, гуляла с ним по галерее, показывала ему сад через стекло. Он прижимал ладонь к холодному стеклу, отдёргивал, смотрел на неё с недоумением и прикладывал снова, у него шёл важный опыт. По саду в этот опыт дважды прошли люди в тёмном, и один нёс что-то, завёрнутое в рогожу. На улицу нас не пустили. Караульный у дверей был вежлив и непреклонен, и чувствовалось, что распоряжение у него свежее, с этого утра.

Тео было всё равно. Он ел, спал, грыз лошадкино ухо и смеялся, когда я дула ему в макушку. Я дула и дула, пока он не начинал икать. Мне нужно было слышать, как он смеётся.

Один раз за день я открыла шкатулку, где под маминым кулоном и отцовскими письмами лежал теперь конверт из крепости. Проверила, что он на месте, и закрыла. Зачем проверяла, объяснить не берусь. Бумага из шкатулок не убегает. Видимо, в доме, где ходят с оружием, хочется потрогать всё своё.

К вечеру вернулись верховые, я слышала копыта. Потом дом задышал свободнее. У крыльца сменился караул, на кухне загремели, потянуло наконец ужином. А после ужина, который я съела вполовину, Лотта передала, что господин просит меня в кабинет.

Вот и «сам скажет».

Он стоял у стола. Не сидел, и это мне сразу не понравилось.

— Сядьте.

Я села и сложила руки на коленях.

— В ночь на сегодня в саду взяли человека, — сказал он. — Он шёл к южному крылу. При нём был нож.

Я выслушала это спокойно. Так мне показалось. Потом я заметила, что сижу, прижав ладонь к горлу, и убрала руку обратно на колени.

— Кто?

— Сайлас. Из дворни Эшфордов.

Имя село туда, где ему было место, рядом с фонарём и оврагом.

— Как вы его взяли?

— Его вели от города. За домом у храмовой площади смотрят с начала осени. — Он сказал это без выражения, как говорил про поставки фланели. — Он вышел ночью и пошёл полем. Дальше обычная работа.

С начала осени. Марта только принесла мне новости с рынка, а он к тому времени уже поставил там своих людей.

— Он дал показания, — сказал Дориан. — Заказ Корнелии Эшфорд. На обоих.

Обоих.

В другой жизни это слово звучало вопросом посреди ночи из-за угла коридора. Его произнёс мой муж, а его мать объяснила ему, почему нельзя иначе.

— Где он? — спросила я. — Сайлас.

— Его нет. Он сказал всё, что знал, и получил своё.

Я кивнула. Жалость я в себе искать не стала. Я помнила, как этот человек разжимал старухины пальцы, один за другим, чтобы отнять у неё моего сына.

— А она? — Голос у меня сел, и я прокашлялась. — Корнелия?

Он ответил не сразу.

— Покушение на дитя дракона судит не империя. Его судит род. Род вынес приговор. Утром он был исполнен.

Я сидела и складывала это в голове. Утром. Пока я дула Тео в макушку и слушала, как он икает от смеха, где-то в городе была казнена женщина, которая дважды пыталась нас убить. И приговор исполнял не наряд и не палач.

— Вы ездили сами.

— Это дело рода.

По тому, как он это сказал, я поняла, что других ответов не будет. Ни как она это приняла, ни что сказала, ни было ли ей страшно.

Мы помолчали. За окном прошёл караульный, хрустнул мерзлый гравий.

— Благодарю вас, — сказала я.

— Он мой сын.

— Я знаю. И всё-таки благодарю.

Он взял со стола перо, повертел и положил на место. Я впервые видела, чтобы его руки делали лишнее действие.

— Сайлас шёл к южному крылу, — сказал он. — Там детская. И там ваши окна. Караулы останутся как стоят. Гулять можно, за стену пока нельзя. Всё.

Там ваши окна. Два слова сверх необходимого, и я унесла их с собой, как когда-то унесла из казённого кабинета его «я вас найду».

У двери мне захотелось спросить про дом у храмовой площади. Про то, одна ли она там жила и кто её навещал. Я не спросила. У этого человека и без меня был длинный день, а мои подозрения держались на одном заусенце.

Перед сном ко мне пришла Марта. Принесла тёплого молока, которого я не просила, села без приглашения и минуту смотрела, как я расчёсываю волосы.

— Отмаялись, миледи?

— Отмаялась, Марта.

— Ну и всё. И спите. — Она забрала у меня гребень и сама провела по волосам, раз и другой, как делала когда-то Фелма. — Я вам вот что скажу, а вы как хотите. Тридцать лет я при этом доме. Всякое видала. Но чтобы господин четыре ночи подряд сам проверял посты, такого не было. Он ждал, миледи. Он с самого вашего приезда ждал и готовился. Так что спите. За такими стенами спать можно.

Она договорила, положила гребень и ушла, унося пустую кружку. Спорить с ней было бесполезно, соглашаться вслух неловко, и я не сделала ни того ни другого.

После неё я села было писать отцу и просидела над чистым листом пока свеча не догорела. Всё, что случилось за эти десять дней, в письмо не помещалось. Казнь он узнает из газет, про остальное газеты не напишут никогда. В итоге я вывела про первые заморозки, про то, что Тео обгрыз лошадке второе ухо и Фелме придётся перешивать, и про то, что летом мы приедем, пусть готовит кресло.

Ночью я всё-таки не легла.

Сидела в детской, у колыбели, при одной свече. Тео спал на спине, раскинув руки, кулаки по обе стороны головы. Лошадка стояла рядом, обгрызенным ухом к нему.

А я сидела и возвращалась туда, куда запрещала себе возвращаться.

Фонарь через поле. Один фонарь и два силуэта за ним. Дверь, которую толкнули снаружи, не постучав. В эту ночь всё было похоже. Человек шёл полем, обходя дорогу, и при нём был нож, и заказ был на обоих. Только я спала и ничего не услышала.

В первый раз между мной и ножом стояли старик со старухой.

Я вспомнила её, маленькую, сухую, в низко повязанном платке. «Да на кой мы ему. Уходи». Она отдала мне последний час своей жизни, и я даже имени её не узнала. Где-то на севере, у ельника, эти двое живут и сейчас. Топят печь, и дым идёт из трубы, и на двери у них кованый знак вейловской деревни. Они меня никогда не видели. Дай небо, чтобы и не увидели.