Подари мне второй шанс (СИ), стр. 25

Вдоль парадной лестницы висели портреты. Мужчины в старых мундирах, женщины в тёмных платьях, и у всех одинаковые глаза, золотые, тяжёлые. Я несла Тео мимо, и мне казалось, они провожают нас взглядами. Глупость, конечно. Устала.

Комнаты нам отвели в южном крыле, окнами в сад. Всё было новое, чистое, ещё сырое после мытья, и за открытой дверью стояла готовая детская. Колыбель, пеленальный стол, кресло у окна.

— Под вечер гонец прискакал, велено было к ночи всё устроить, — сказала Марта, поправляя полог. — Уж простите, миледи, если сыростью пахнет. Только домыли, бегом всё делали.

Под вечер. Приговор огласили на закате. Значит, гонца он послал раньше. Из суда, сразу после моих слов.

Марта показала, где вода, где звонок, сказала, что завтрак в восемь, что господин ест до света и уезжает, а если ночью захочется есть, кухня топится допоздна, и кухарку зовут Гриза.

— И вот что, миледи. Стучите ко мне в любой час. Я сплю чутко, а дом вам пока чужой.

Она ушла, и я осталась одна в чужих комнатах, с чужим запахом мыла, и заснула, не заметив как.

Проснулась я от света. Солнце стояло высоко.

Я села в кровати и не сразу поняла, что не так. Потом поняла. Тео будил меня на рассвете, каждое утро, всю свою жизнь. Сейчас было позднее утро, и в доме стояла тишина.

Колыбель была пуста.

Вниз я не сбежала, а слетела, в халате, босая, не разбирая лестниц. Кухню нашла по запаху. На пороге встала.

Марта сидела у печи в широком кресле, а у неё на руках спал Тео, наевшийся, со сползшим чепчиком. На столе стояла пустая бутылочка с рожком.

— Тише, миледи, тише. — Она глянула на меня и всё поняла. — Простите старуху. Он в пять заголосил, а вы спали, ну я и взяла. Козье у меня с вечера налажено было. Поел и спит. А вы сядьте. Хлеб горячий, Гриза только вынула.

Я села, потому что стоять не получалось. Марта переложила Тео мне на руки, отрезала хлеба, налила молока и не сказала больше ничего. За это я была ей отдельно благодарна. Ещё одно доброе слово, и я разревелась бы прямо в хлеб.

Стряпчий приехал к одиннадцати. Нас позвали в кабинет.

Хозяин дома стоял у стола. На Тео он посмотрел один раз, коротко. На меня не посмотрел совсем. Стряпчий разложил бумаги и стал читать.

Признание крови.

— Я, Дориан де Варг, свидетельствую, что дитя мужского пола, рождённое в конце весны, есть кровь от крови моей, и принимаю его в род со всеми правами имени, защиты и наследования.

— Имя младенца? — спросил стряпчий.

— Теодор, — назвала я полное имя.

Дориан перевел на меня пронзительный взгляд.

— В честь кого записать? В родовой книге положена графа.

— Ни в чью, — ответил сухо, потеряв к происходящему всякий интерес. — Просто имя.

Он подписал бумагу одним росчерком и вышел, не дожидаясь, пока стряпчий соберёт бумаги. Стряпчий посыпал листы песком, спрятал их и поздравил меня с наследником рода де Варг. Я поблагодарила.

После обеда я писала отцу.

Два листа испортила, на третьем написала коротко.

Живы, здоровы, в безопасности. Остальное не для бумаги, расскажу сама. Не приезжайте, пока не позову. Верьте мне.

Перечитала. Семь строк за три дня, в которых поместились суд, приговор и дом дракона. Отец с ума сойдёт над этими семью строками. А что писать вместо них, я не знала.

Сургуч мне дала Марта. Я запечатала письмо сама и посидела над ним. Два года мои письма запечатывал Гривс.

Вечером я стояла у окна детской и видела, как хозяин дома вернулся. Он спешился, отдал повод, у крыльца задержался и поднял голову. Окна детской горели. Он посмотрел на них, недолго, и вошёл в дом. Внизу стукнула дверь.

Вещи мы разбирали на другой день, с горничной.

Её звали Лотта, было ей лет шестнадцать, и молчать она не умела. Пока мы развешивали платья, я узнала, что дом зовут Вороньей горкой, что господин живёт наездами, что конюх Пит пересказывает на кухне, будто у маленького глаза с золотой искрой, а Марта ему за эти пересказы дала полотенцем.

— А детской у нас никогда не было, — тараторила она, подавая мне платья по одному. — Ни детской, ни колыбельки, ничего. Это всё за один день привезли, возчик лошадь загнал. Марта как колыбель увидала, так и заплакала. Только это я вам не говорила, миледи, она рассердится. Она у нас за господина знаете как… Все за него. Жалко же. Его же обманывают всю жизнь, кому не лень. Вот и госпожа Ивлин тогда…

Она запнулась на полуслове и прижала платье к груди.

— Ой. Про это мне нельзя. Простите, миледи. Не говорите Марте, что я болтала.

Я не стала переспрашивать. Ни про госпожу Ивлин, ни про то, что «тогда». Расспрашивать прислугу о хозяине в первый же день — самый короткий путь к тому, чтобы прислуга расспрашивала обо мне.

Я повесила последнее платье, поблагодарила Лотту и отпустила её.

На третий день я вышла с Тео в сад.

Сад был большой и запущенный. Дорожки чистили, траву косили, но розы у южной стены одичали и лезли через шпалеру, как хотели, а фонтан посреди сада стоял сухой, с листьями в чаше. Видно было, что за садом ходят рабочие руки, но не ходит хозяйка. Дом без женщины, сад без воды.

Я шла по дорожке с Тео на руках и считала. У ворот двое. У конюшни один, колет дрова, только дрова у него не кончаются второй час. За садовой стеной, на холме, ещё один, с лошадью, будто бы отдыхает. Я выросла в доме наместника и караулы отличать умела.

Нас охраняли.

Хозяина дома я в эти дни почти не видела.

Он уезжал до рассвета и возвращался в сумерках. За стол мы не садились вместе ни разу, еду мне носили наверх, и я не спрашивала, заведено так или это касается только меня. Один раз мы столкнулись в галерее, я с Тео на руках, он с бумагами. Он остановился, пропуская.

— Здоров? — спросил он, глядя на Тео.

— Здоров. Зубы идут.

Он кивнул и пошёл дальше. Весь наш разговор за неделю. Я сказала себе, что меня это устраивает. Даже немножко поверила.

А в конце недели Марта принесла с рынка новость.

Она выложила её мне между делом, перебирая зелень. Было видно, что она долго решала, говорить или нет.

— Старую леди Эшфорд в городе видели. Съехала из имения, снимает дом у храмовой площади. С ней компаньонка и человек её, давний, из дворни. Сайласом кличут. — Марта оторвала жёлтый лист, бросила в ведро. — По лавкам ходит, свечи покупала. В храме была. Молилась долго.

Я стояла у окна кухни, смотрела на холм за садовой стеной, где отдыхал человек с лошадью, и думала, что стена вокруг этого дома выстроена не зря.

Свечи и молитвы, миледи. Кто бы мог подумать. По ком молитесь, по сыну или по мне?

— Спасибо, Марта.

— Не за что. — Она домыла зелень и вытерла руки. — Я к тому, миледи, что за ворота вам пока лучше ни ногой. И вот ещё. Господин велел передать: ежели вам или мальчику что нужно, говорить ему самому. — Марта покосилась на меня. — Вы уж сходите, миледи. Он с виду только грозный. Не укусит.

Глава 19

К нему я собиралась три дня.

Смешно. Я ходила в дом Надзора через весь город, в плаще, с животом и не боялась, а теперь, когда надо было спуститься на один этаж и постучать в дверь кабинета, трусила, как зайчиха. Но тогда от этого зависела моя жизнь, а сейчас я несла список детских надобностей и не знала, с каким лицом его отдавать.

Марта поглядывала на меня, но не торопила. Только раз, забирая у меня Тео на вечернее купание, сказала, ни к кому не обращаясь, что список сам не сходит и что у господина нынче тихий день, без разъездов.

— Я поняла, Марта.

— А я ничего и не говорю. — Она унесла Тео, и из купальни донеслось его довольное гуканье.

Тео тем временем обживался со всей своей младенческой жадностью к миру.

Он выучил дом на слух. На шаги Марты он поворачивал голову и пускал слюни от радости, на голос Лотты гулил, на звон посуды из кухни требовал есть, независимо от того, когда ел. У него прорезался первый зуб, нижний, и я нашла его пальцем утром, а Марта тут же углядела и объявила всему дому, и Гриза испекла по этому случаю пирог, будто зуб был её личной заслугой.