Подари мне второй шанс (СИ), стр. 22

— Разумеется, — сказала Корнелия.

Я стояла со спящим Тео на руках и смотрела на неё. Лицо у Корнелии было ясное, отдохнувшее, руки сложены на животе. Она стояла у лестницы и провожала сына глазами, будто гостя, который слишком засиделся.

И тогда я поняла, на что ушла чешуя.

Ей одной ничего не грозило, вот и весь ответ. Мать купила себе спокойствие и смотрела, как уводят сына.

Меня замутило. Я прижала Тео крепче и дышала ртом, медленно, чтобы не качнуться.

Дэмиана вели к дверям. У самого выхода он вдруг упёрся, обернулся, нашёл меня глазами через весь холл, и лицо у него опять стало усталое.

— Амалия. — Он сглотнул. — Скажи Тео… когда вырастет, скажи ему, что я…

— Идёмте, лорд Эшфорд, — сказал старший.

И его увели.

Ничего не скажу. Своего сына ты отдал на расправу убийцам. А мой о тебе не узнает.

Глава 16

Суд назначили на конец лета.

Три месяца до него прошли, как проходит долгая болезнь. Дом стоял под описью, у ворот дежурил пост, по комнатам ходили чужие люди с бумагами и мелом, и на всём, что можно было продать, появились номера. Корнелия держала хозяйство, будто ничего не случилось. Прислуга разбегалась. Тео резался зубами, орал ночами, и я была ему за это благодарна. С ним некогда было думать.

Меня допрашивали дважды. Оба раза в городе, в управе, вежливо, при писаре. Оба раза вопросы задавал незнакомый чиновник, а Холт стоял у окна и молчал. Коменданта я не видела ни разу. Только под конец второго допроса, подписывая листы, я услышала в коридоре его шаги и голос, коротко, два слова кому-то, и рука у меня дрогнула на подписи. Писарь промокнул кляксу и ничего не сказал.

В середине лета взяли Арджентов.

Люциана и Бинейлу сняли с дороги у самой границы провинции, ночью. Говорили, при них нашли столько, что описывали до утра. Говорили, Люциан молчал всю дорогу и заговорил только в управе, и с этого дня следствие пошло вдвое быстрее. Птица долетела до сетки, а сетку держали крепкие руки.

Селестину не тронули. Она осталась в их городском доме одна, с прислугой из двух человек, и больше её нигде не видели. Я думала о ней иногда, без злости, с холодным любопытством. Перстень с гравировкой так и остался у Дэмиана. Наверное, его тоже внесли в опись.

Суд шёл в городе, в старом зале собраний, три дня.

Я была там дважды. В первый день, со всеми, в чёрном, как положено жене подсудимого. Зал набился битком, съехалась вся провинция, баронесса Клов заняла места себе и золовке с рассвета.

За длинным столом сидели трое имперских судей, присланных из столицы, а сбоку, за отдельным столом, с бумагами, сидел комендант де Варг. Он вёл дело от Надзора и за первый день не сказал и десяти слов. Ему было не нужно. Говорили его бумаги.

Сам он смотрел в эти бумаги, и только дважды за день я поймала на себе его взгляд. Оба раза без повода. Читали список изъятого, говорил чиновник, меня это не касалось никак, а он поднимал голову и смотрел, спокойно, долго, через весь зал, поверх ста чужих затылков, будто в зале, кроме меня, никого не было. Оба раза мне захотелось запахнуться, поднять ворот, прикрыться хоть ладонью, хоть веером. Так я не чувствовала себя даже в спальне восточного крыла, когда стояла перед ним в одной сорочке.

Там он рассматривал тело. Здесь он смотрел куда-то глубже, и что он там искал, я не знала.

Дэмиана я не узнала.

Он похудел так, что сюртук висел на нём, как на жерди, и виски у него стали седые. Тридцать лет ему исполнилось под стражей. Он сидел за барьером рядом с Люцианом, смотрел в пол и поднимал глаза, только когда называли его имя. Люциан держался прямо и слушал так, будто судили кого-то другого.

Обвинение читали два часа. Железо. Артефакты. Имена, половину которых зал слышал впервые. И бумаги, найденные при обыске у Арджентов, подготовленные к делу, которому так и не дали ход. Подложные листы против наместника Вейла с поддельными подписями.

При этих словах зал загудел, а я закрыла глаза. Всё. Вот теперь всё лежало на столе. Отца в этом зале не судили. Его в этом зале спасли, и никто, кроме меня и человека за отдельным столом, не знал, чего это стоило.

На второй день меня вызвали свидетелем.

Я знала, что вызовут, меня предупредили за неделю, и всю неделю я училась дышать. Когда писарь выкликнул моё имя, зал повернулся одним движением, сто голов разом, и в этой тишине я прошла через проход, мимо барьера, мимо Корнелии в первом ряду, к свидетельскому месту.

Дэмиан смотрел на меня непонимающе.

Мне задавали вопросы, я отвечала. Ночные обозы, с осени, дважды в месяц, с четверга на пятницу. Дальний амбар. Вывоз к пристани перед вскрытием реки. Гость без имени. Две книги в бюро, верхняя для гостей, нижняя для своих.

— Свидетельнице знаком этот лист? — Чиновник поднял бумагу, и я узнала свой почерк.

— Знаком. Это копия разворота из нижней книги. Я сняла её сама и передала Надзору.

Вот тут Дэмиан понял. Я не смотрела на него, я смотрела на чиновника, но я услышала, как муж выдохнул. А из первого ряда в меня упёрся другой взгляд, тяжёлый, неподвижный, и висок у меня заныл, как от сквозняка. Корнелия. Здравствуйте, миледи. Да, это была я. Всё это время это была я.

Я отвечала ещё четверть часа и вернулась на место с прямой спиной. Ног я не чувствовала.

К вечеру второго дня дошло до защиты.

Стряпчий Дэмиана был немолодой, опытный и умел говорить просто. Он не спорил с бумагами. Он говорил о другом. Молодой человек, запутавшийся в чужих делах. Воля старших, привычка подчиняться, страх. И семья. У подсудимого младенец-сын, ещё младенец, единственное продолжение рода. Казнить отца при живом сыне, говорил стряпчий, значит казнить и сына тоже, безвинного.

А потом попросили слова у самого Дэмиана, и мой муж встал.

— Высокий суд. — Голос у него был сорванный. В зале стало совсем тихо. — Я виноват. Я знал про железо и молчал, я подписывал, что велели. Я не прошу оправдания. Я прошу… — он сглотнул и вытащил из себя остаток фразы, — не ради себя. У меня сын. Ему три месяца. Я держал его всего несколько раз. Дайте мне срок вместо казни. Любой. Я хочу, чтобы у моего сына был отец. Хотя бы за стеной. Хотя бы живой.

Зал молчал так, что было слышно, как за окнами возят бочку. Баронесса Клов плакала в голос. Средний судья, седой, с лицом усталого деда, снял очки и тёр переносицу, и я видела, как он кивает, медленно, самому себе, и как второй судья наклоняется к нему и что-то шепчет.

Сдвинул. Я почувствовала это кожей, всем залом сразу, будто перемену ветра. Сейчас продавит жалостью до конца. Сейчас ему дадут срок, крепость, двадцать лет, и через двадцать лет человек, давший добро на убийство сына, которым сейчас прикрывается, выйдет седым, а мой сын будет носить его фамилию и возить ему передачи.

Я встала.

Я не помню, как решила. Помню, что стояла, и зал опять поворачивался ко мне, сто голов, скрип скамей, и председатель постучал костяшками по столу.

— Свидетельница желает дополнить?

— Желаю. — Голос у меня не дрогнул. — Высокий суд. Прежде чем вы взвесите просьбу подсудимого, вы должны знать.

Я посмотрела на Дэмиана. В последний раз в жизни я посмотрела на него как жена.

— У лорда Эшфорда нет сына. Ребёнок, о котором он просит, не от него.

Зал не ахнул. Зал сначала замолчал, весь, до последнего человека, на два полных удара сердца, а потом гул поднялся разом, со всех скамей. Кто-то вскочил. Баронесса охнула и села мимо скамьи, золовка ловила её обеими руками. Председатель стучал по столу, и стук утонул в суматохе.

Дэмиан стоял за барьером, держась за него обеими руками, и смотрел на меня, и рот у него открывался и закрывался без звука. Корнелия в первом ряду поднялась во весь рост, белая, с чёрными глазами, рука у горла, и по пальцам её, вниз, сыпались бусины: нитка жемчуга лопнула, и он прыгал по полу, что было почти не слышно.

А я смотрела через весь этот бедлам на отдельный стол.