Развод. Отринутая истинная генерала-дракона (СИ), стр. 5

Ошейник «Отринутой». Клеймо.

Снять его может только тот, кто надел.

— Нет… — я отползаю к изножью кровати, но бежать некуда.

Он подходит, и его пальцы касаются моей шеи. Холодные, как у мертвеца. Я вздрагиваю всем телом, и он на мгновение замирает, его взгляд прикован к пульсирующей жилке у меня на горле.

Кажется, его лицо на миг искажается борьбой, которую я не в силах понять, но это наваждение длится лишь секунду.

Одним резким, безжалостным движением он защелкивает артефакт. Металл холодит кожу, ощущается чужеродным, омерзительным. Это клеймо, видимое всем. Знак того, что я больше не принадлежу ему, но все еще являюсь его собственностью.

— Защита, — цедит он, глядя, как я дергаюсь от бессильной ярости. — Это не просто наказание. Это напоминание. Тебе. И всем, кто посмеет на тебя взглянуть. Напоминание о том, кому ты принадлежишь. Твое тело, твое упрямство, твоя ненависть… всё это мое. И я не потерплю никого рядом с тобой.

— Ты тиран! Ты наслаждаешься этим, не так ли? Моим унижением! — выкрикиваю я, и голос срывается.

— Я наслаждаюсь порядком, Айлин. А ты его нарушила, — его голос становится ледяным. — Твой побег — это позор для меня. Для всего рода Аматерас. Ты думала о последствиях? О том, что скажут в Совете? Что генерал-дракон не способен удержать даже одну женщину?

— А ты думал о последствиях, когда завел себе шлюху? Когда позволил ей носить твоего бастарда? Когда стоял и смотрел, как меня называют предательницей⁈

— Тебе некуда идти. Ты — моя. И из-за твоего упрямства, из-за твоего жалкого побега ритуал придется ускорить. Все произойдет завтра.

Завтра⁈

Слово падает в тишину комнаты, как камень в бездонный колодец. У меня нет времени. Нет больше надежды.

— Готовься молиться, Айлин, — его голос становится тише, но от этого еще страшнее.

Он разворачивается, чтобы уйти. Я смотрю в его широкую, могучую спину и понимаю, что это конец. Все кончено.

Но вдруг он останавливается у самой двери. Не оборачиваясь, он произносит слова, которые не вяжутся ни с его яростью, ни с его жестокостью.

— Доверься мне. В последний раз.

Его шепот так тих, что похож на бред. Насмешку. Еще одну пытку.

Я смотрю на свое отражение в темном оконном стекле. На женщину с клеймом на шее. На ее глаза, в которых больше нет слез.

Слезы высохли. Внутри остался только выжженный, звенящий холод.

Я больше не буду плакать. Никогда.

Пусть делает, что хочет. Пусть выжигает метку, пусть унижает. Он не сломает меня. Неужели он думает, что после всего, что он сделал, я поверю его словам? Ложь. Всегда была только ложь.

Он уходит, оставляя меня задыхаться от бессилия и ярости, которые медленно переплавляются во что-то иное. В сталь.

Глава 8

Меня ведут на площадь, как скот на заклание.

«Доверься мне».

Слова Рагнара, брошенные в темноте, теперь отдаются в черепе истеричным, издевательским смешком.

Доверься.

Какая ирония. Это ведь не его сейчас ведут на унижение. Это не его предал тот, кому он отдал свое сердце, душу и тело. Он стоит там, окутанный силой и славой, а я здесь, в тонкой ритуальной рубахе, под тысячами жадных взглядов.

Я вспоминаю, как его пальцы сдирали с моих кольцо, как его губы касались губ ведьмы… и понимаю: доверие — это роскошь для тех, у кого еще есть что терять. У меня не осталось ничего.

Толпа — безликое, гудящее, многоглазое чудовище, жадное до зрелищ. Их шепот впивается в кожу тысячами ледяных игл. Я не смотрю на них. Спина прямая, подбородок задран вверх. Они не увидят моих слез. Я запретила себе плакать.

Впереди, на возвышении, уже все готово.

Император на своем троне выглядит как статуя из льда, в чьих потускневших золотых глазах не отражается ничего, кроме усталости и долга.

Рядом с ним, словно вросшая в подлокотник, стоит Лиран. На ее устах играет тень довольной улыбки, а рука покоится на животе — его живот. На животе, который стал моим приговором.

И Рагнар.

Он стоит у заклинательного круга. Мой палач.

Меня выталкивают в круг из сложных, переплетенных рун, начертанных серебряной пылью прямо на темных плитах площади. Холодный камень обжигает босые ноги.

По периметру круга светятся ритуальные камни, которые должны сконцентрировать и направить магию в центр.

Лицо Рагнара словно маска, высеченная из камня. Ни единой эмоции. Он смотрит сквозь меня, сквозь толпу, сквозь сам этот мир, в какую-то свою бездну.

В тени, среди других членов Совета, я замечаю Лорда Кейрана. Его взгляд цепкий, оценивающий. Он изучает не меня, а Рагнара, словно пытается предугадать следующий ход в партии, правила которой известны только ему.

А еще он обменивается коротким, едва заметным взглядом с Лиран. Я уверена, что в глазах ведьмы проскальзывает триумф. Но почему она смотрит на самого ярого противника моего мужа в Совете? Политическая игра?

О чем я вообще думаю? Зачем я смотрю на них?

Сейчас это не имеет значения. Сейчас имеет значение только мой бывший муж с огнем в глазах и руках.

Рагнар начинает читать слова древнего ритуала. Его голос ровный, безжизненный, каждое слово отскакивает от каменных плит площади, как погребальный звон.

Я смотрю ему прямо в глаза.

Я не дрогну.

Не отведу взгляд.

Пусть он запомнит это.

Пусть запомнит мое лицо в последние мгновения нашей связи. Лицо женщины, которую он не смог сломать.

На мгновение его губы беззвучно шевелятся, и мне кажется, я читаю по ним два слова: «Прости меня». Но это, должно быть, игра воображения. Еще одна капля яда в мою чашу. Он поднимает руки.

Я закрываю глаза, вбивая в себя, как гвозди, одну-единственную мысль: я выдержу, я выдержу, я выдержу. Боль от ритуального огня, выжигающего метку с тела — ничто по сравнению с болью, что уже выжгла мою душу дотла.

Вспышка.

Я жду огня, который выжжет метку. Жду холодного, очищающего пламени, о котором читала в древних свитках. Жду боли, да, но боли ритуальной, символической. Придется просто немного потерпеть…

Только меня внезапно опаляет нещадным жаром!

Настоящий, пожирающий, голодный огонь.

Неужели я горю?

В одну-единственную, остановившуюся секунду я все понимаю.

Его шепот о доверии. Его слова о прощении. Все это было ложью, чтобы усыпить мою бдительность. Чтобы я пришла сюда покорно, как овца. Чтобы не опозорила его еще больше своим сопротивлением.

Мой, теперь уже бывший, муж просто решил избавиться от меня. Сжечь. Уничтожить неудобную, бесплодную, опозоренную жену, которая стала пятном на его репутации. Он не спасал меня от казни. Он просто выбрал другой ее способ. Сделать всё своими собственными руками. Подменить ритуальный огонь на настоящий.

Жар впивается в кожу, платье обращается в пепел за долю секунды. Крик рвется из горла — животный, первобытный вой боли и абсолютного, тотального предательства. Но моя физическая агония лишь слабое эхо того, что творится внутри. Боль от огня ничто по сравнению с болью от его подлости.

Сквозь ревущее пламя, сквозь слезы, которые мгновенно испаряются с ресниц, я вижу только его руки, объятые огнем. Он — чудовище. Мое чудовище. Он солгал. Он шептал о доверии доверие, а принес мне смерть.

В агонии, когда сознание уже почти покидает меня, я вижу это. Моя метка истинности, золотая ветвь на запястье, плавится и сползает с кожи, но не исчезает. Она тянется невидимой, раскаленной нитью к ведьме, стоящей у трона.

Мне кажется, будто вместе с меткой из меня вырывают душу, выворачивая наизнанку, отрывая от тела с хрустом, который слышен только мне.

Мир гаснет.

А потом воцаряется тишина.

Не сразу.

Сначала меня отпускает агония, уступая место недоумению.

Я ничего не чувствую. Ни боли, ни жара. Лишь оглушительное эхо собственного крика в ушах.

Я открываю глаза. Передо мной полыхает ритуальный костер, в центре которого корчится женская фигура.