Развод. Отринутая истинная генерала-дракона (СИ), стр. 29

Я вздрагиваю. Слова бьют точно в те раны, которые я сам себе нанес и которые так и не смогли затянуться.

— Что ты несёшь… — начинаю я, но она не дает мне договорить.

— Стой, генерал! — в ее голосе прорезается сталь, и она выпрямляется, отбрасывая всю напускную кротость. — Стой и слушай. Ты пришел за правдой? Ты ее получишь. Ты погубил меня, так хотя бы сейчас имей мужество не отворачиваться.

Она произносит это слово — «меня» — с таким нажимом, что у меня перехватывает дыхание.

Это не оговорка. Это не игра.

В ее глазах плещется такая знакомая, такая родная боль, что я отступаю, и мой дракон внутри взвивается, ревет, бьет крыльями о ребра.

— Хватит! — рявкаю я. — Ты просто пытаешься меня запутать! Околдовать, как околдовала моего отца! Как смеешь ты порочить ее память⁈ Нет в тебе ничего святого!

— А в тебе? — она бросает это мне в лицо, и слезы наворачиваются на ее глазах. Слезы ярости. Слезы бессилия. — В тебе, который пришел меня казнить, даже не спросив — почему я веду себя не так, как она? Почему от меня пахнет летним лугом, а не могильной землей, как от любой некромантки? Ты задал себе хоть один из этих вопросов, генерал, или твой ответ всегда один — огонь?

Я открываю рот, чтобы закричать, чтобы приказать гвардии схватить ее немедленно, но воздух вдруг становится тяжелым и вязким, как перед грозой.

Серебряный кубок на столе начинает вибрировать. Пламя свечей вздрагивает и вытягивается в ее сторону, словно мотыльки летят на невидимый свет.

И я в шоке смотрю на то, как наше фамильное кольцо Аматерас, которое я своими руками снял с пальца ныне почившей жены и надел на палец этой ведьме, вспыхивает золотым, ослепительным, теплым светом.

Кольцо, которое моя мать носила до самой смерти. Кольцо, которое должно было защищать Айлин от моего Огня во время каждой нашей ночи. Кольцо, которое Лиран надела так неохотно и так быстро спрятала от чужих глаз.

Золотое сияние растекается от ее пальца вверх по руке, и там, где оно проходит, кожа Лиран начинает плыть. Как воск над пламенем свечи.

Скулы меняются, становясь чуть выше, чуть мягче. Разрез глаз чуть шире, чуть роднее. И я вдыхаю запах летнего луга после дождя, который я вдыхал каждую ночь на протяжении пяти лет. Он ударяет мне в ноздри с такой силой, что колени подкашиваются.

Мой дракон ревет так, как ревел только однажды в жизни. Когда мы нашли Айлин на пепелище Севера, и мой зверь впервые сказал мне: «Вот она. Твоя.»

Сейчас он кричит то же самое, и я не могу его заткнуть. Не могу его обмануть. Не могу сделать вид, что это морок или колдовство, потому что драконья сущность не ошибается.

Никогда.

Меч выпадает из моих пальцев. Звон металла о каменный пол разрывает тишину библиотеки. Ноги не слушаются. Я опускаюсь на колени не по своей воле, просто мышцы отказываются держать вес моего тела и вес всего того, что я сейчас вижу.

Черты Лиран плывут, как отражение в потревоженной воде, и сквозь них — как солнце сквозь тучи — проступает другое лицо.

Лицо, которое я целовал. Лицо, по которому я скучал каждой клеткой своего тела. Лицо, которое я видел каждую ночь в кошмарах, горящим в огне.

— Айлин?..

Мой голос, это даже не шепот. Это выдох. Это молитва, которую я не смел произносить вслух с того самого дня.

Она стоит передо мной, и золотой свет кольца обвивает ее руку, и ее невозможные, родные, любимые глаза смотрят на меня с такой болью, что я чувствую, как у меня останавливается сердце.

А потом ее черты снова плывут, возвращая лицо Лиран. Маска затягивается обратно, как рана, которая не хочет заживать.

Кольцо гаснет. В библиотеке воцаряется тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием и треском свечей.

Я стою на коленях перед женщиной, которую должен ненавидеть, и не знаю, что страшнее: если мне померещилось… или если нет.

Потому что если нет, значит, я только что предъявил обвинение в убийстве своей собственной жене.

Женщина, в чьем теле она заперта, смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде нет триумфа. Только бесконечная усталость и что-то еще — что-то, похожее на отчаянную, глупую надежду.

— Ты хотел правды, генерал, — говорит она, и теперь, когда я знаю, я слышу ее интонации в чужом голосе. Слышу, как она произносит «генерал» с той же смесью иронии и нежности, с какой произносила это слово по утрам, когда я задерживался в постели и опаздывал на Совет. — Ты ее получил. И что ты будешь с ней делать теперь?

Я не могу ответить. Я вообще не могу дышать.

Мой дракон затихает, но по-другому — не так, как перед боем. Он сворачивается внутри меня, огромный и теплый, и выдыхает мне в ребра одно-единственное слово.

«Истинная моя».

Глава 36

Смотрю на него сверху вниз. Он на коленях — мой генерал, мой истинный и мой палач. Меч отброшен в сторону, ладони дрожат, а в глазах сверкает безумие, разрывающее его пополам.

Его дракон внутри воет так, что у меня зубы сводит.

Узнал. Сразу узнал, зверюга, а хозяин все еще борется с собственным рассудком.

— Айлин?.. — его голос ломается, трескается, как стекло под ударом молота.

Черты Лиран только что плыли в отражении серебряного кубка, а теперь возвращаются обратно. Я сама не понимаю, но пытаюсь объяснить ему:

— Я не умею этим управлять. Морфогенез то включается, то гаснет, повинуясь эмоциям, а эмоций во мне сейчас целый ураган.

Рагнар смотрит на меня, и в его взгляде я вижу все сразу: неверие, страх, надежду, раскаяние. Он боится поверить, боится ошибиться, боится, что ведьма играет с ним, надевает маску его мертвой жены, чтобы добить.

Я глубоко вздыхаю. Воздух дрожит в легких натянутой струной.

Мне надо как-то доказать Рагнару, что это я!

— Когда ты нашел меня на пепелище, — произношу я, и голос звучит глухо, надтреснуто, — я не плакала.

Он замирает. Даже дышать перестает.

— Ты снял свой плащ, — я облизываю пересохшие губы. — Он пах дымом и кровью. Ты укутал мои плечи и сказал: «Ты едешь со мной». Не спросил. Сказал.

Рагнар закрывает глаза. Лицо превращается в каменную маску, но желваки ходят под кожей, а шрамы натягиваются и белеют на скулах.

— А отцу ты бросил… — я запинаюсь, потому что слезы подступают к горлу, душат, вырываются наружу дрожащим шепотом: — Ты сказал ему: «Мой зверь выбрал ее. Я женюсь — с меткой или без».

Рагнар сгибается пополам. Лбом касается каменного пола, и глухой стон, который вырывается из его груди, больше похож на рык раненого дракона.

— Этого никто не знал, — хрипит он в камень. — Только ты и я. И отец.

— А помнишь, как я боялась тебя? — продолжаю я, и голос дрожит. — Ты был огромным, жестким, чужим. Я думала, что ты просто забрал меня, как трофей. Я не знала, что со мной будет. Но ты… ты стал моей стеной. Моей защитой. Ты ни разу не дал никому меня обидеть.

Рагнар поднимает голову, и по его щекам текут слезы. Настоящие, горячие.

— А потом была наша первая ночь, — шепчу я, и горло сжимается. — Когда я наконец перестала бояться. Когда я поверила тебе до конца. И наутро…

— Наутро вспыхнула метка, — заканчивает он за меня хрипло. — Боги наградили нас.

— И сейчас, — улыбаюсь я сквозь слёзы, — я смотрю на тебя и понимаю: я все еще люблю тебя. Так же сильно. Даже сильнее.

— Как… как это возможно? — он тянется ко мне, но не решается коснуться. — Я держал твой пепел. Я хоронил тебя. Я…

— Я умерла, — киваю я. — А потом открыла глаза в теле твоей любовницы.

Он дергается, как от пощечины.

А потом опускает взгляд.

— Прости… Что я допустил такое. Любовница…

Я перебиваю его:

— Дай мне рассказать. Всё.

И я рассказываю ему всё, что знаю. Делюсь тем, что пережила.

— Метка потянулась к душе, а не к телу, — говорю я, и голос срывается. — Я горела, Рагнар. Я чувствовала, как пламя пожирает мою плоть, как кости трещат от жара. А потом… потом стало холодно. И я открыла глаза. И увидела себя. Своё догорающее тело на алтаре. А вокруг толпа аплодировала твоему правосудию.