Школьная вечность, стр. 3

Прошло еще несколько лет. Теперь ему двенадцать. Он не прочитал до конца ни одной книги, но зато прекрасно знает всю сетку телевизионного вещания и сотни, по-моему, имен неведомых мне актеров и режиссеров американского кинематографа. Обходя разными способами все домашние запреты и ограничения, он посмотрел все боевики и ужасы, какие только есть.

Но оказалось, смотрит он не только фильмы и мультики. Он смотрит и другие программы, в том числе научно-популярные. Многое из них запоминает. Его память работает как магнитофон.

И тут в один прекрасный момент я поняла, что тревоги мои во многом напрасны. Вот почему.

Макс предпочитает получать концентрированную информацию из зримых источников. У него хорошее зрение, он любит рисовать – этот визуальный источник для него самый богатый и поэтому самый притягательный и предпочтительный. Чтение, конечно, занятие очень полезное, и книга – источник знаний, кто бы спорил. Но есть и другие источники, особенно в наше время, и перед детьми всерьез встает проблема выбора. Они физически не могут вбирать в себя информацию из всех источников. Попытка это сделать ведет к нервным перегрузкам и не менее тяжелому инфантилизму. Не стоит забывать, что мы живем в эпоху информационного взрыва, и наши «взрослые», в том числе и школьные требования, мягко говоря, не совсем адекватны сегодняшнему и завтрашнему дню наших детей.

Конечно, моральная и нравственная коррекция нужна. Разговор с ребенком, режим диалога, был и остается самым важным фактором морального и умственного взросления. И «языкового» взросления тоже.

Короче, я перестала стоять у Макса над душой с вопросом: «А “чёл” ли ты книгу?..» Зато мы обсуждаем фильмы, иногда взахлеб, и я убедилась, что Макс видит на экране больше, чем я. Глазами видит больше. И нам вполне есть чем друг с другом поделиться.

«Какой у вас развитый ребенок!» – говорят иногда малознакомые люди. «Балбес полный, – уверенно отвечаю я по привычке. – Ни одной книги в жизни не прочитал». Но тревога за его умственную полноценность покинула меня. Недавно он сам, по собственному желанию прочитал наконец два фантастических рассказа.

…А может, все еще впереди?

– Почему нельзя хулиганить?.. Раз деньги не дают, я буду в банки лазить! И полиция меня не догонит!

– …А если представить, что у тебя в руках много денег, – что бы ты стал с ними делать? Что бы купил?

– Я бы купил… автомобиль новый… еду, костюм новый… бейсбольную площадку, дом, квартиру, мебель, технику, гараж, оружие… Оружие – самое главное для меня.

– …Почему?!

– …И вот бы весело было, когда б за мной полиция погналась! Можно было бы даже в машину БМВ какую-нибудь сесть без разрешения, покататься немного, полиция там за мной едет – мучаются об кочки…

«Да…» – думаю я озадаченно. Перед моим внутренним взором полиция хоть и «мучаясь об кочки», но все-таки догоняет Макса и… Впрочем, об этом – рано. Но тревожно: что же это за боевая готовность с оружием в руках отстаивать свое право на чужую собственность?

– Макс, а как ты думаешь, чем богатый человек отличается от бедного?

– Богатством.

– А в чем это выражается?

– Это выражается… Так… Надо подумать… Ну, бедный человек – он нигде не живет, ну, может быть, живет в каком-нибудь сарае разваленном…

– А как ты думаешь, вот твои соседи…

– …Белые медведи!

– …Они бедные или богатые?

– Белые медведи – они все богатые.

– Почему?..

– У них льдины есть, дома есть из снега. Им никогда жарко не бывает. Не то что мне.

Отлегло. Да, как говорится, система ценностей… Но, между прочим, она явно сложнее, чем нам, взрослым, может показаться. Пусть вас не смущает ассоциативный полет на Северный полюс: ребенок «взлетел» от знакомой рифмы, вспомнил песенку из мультфильма – и улетел, для детей полет – состояние естественное. Это у взрослых может закружиться голова от неожиданного перелета к белым медведям, а для детей в этом нет ничего неожиданного или странного. Они живут в мире языка, напрямую связанного с миром ощущений.

И в этом мире льдины, дома из снега, «банки», деньги и чужие БМВ – явления абсолютно одного и того же порядка – реально-фантазийного.

Главное «богатство», к которому действительно стремится ребенок, – это впечатления. Он стремится утолить свой постоянный информационный и эмоциональный голод. Причем то, что взрослым в этом смысле кажется вредным или «несъедобным», бывает для него необходимым. Но это уже другая тема. Главный совет: старайтесь утолять жажду ярких впечатлений и ощущений совместными прогулками, походами, экскурсиями, аттракционами. Мир игры и мир творчества, безусловно, самые близкие для ребенка миры. Получая достаточно информации, он вскоре почувствует и поймет, что самое большое богатство – это волшебные человеческие отношения.

Стоит ли говорить, какую огромную роль играют любимые игрушки в жизни ребенка? Стоит.

Странное дело: нередко родители стоят у прилавков, полных игрушек, и выбирают подарок без ребенка. С одной стороны, понятно: они хотят избавить себя от душераздирающих сцен «хотения» слишком дорогих или «неполезных», ненужных по каким-то другим взрослым соображениям подарков. Но…

Когда я была маленькая, я очень просила, просто умоляла свою маму купить мне обезьяну. Мягкую игрушечную обезьяну. Чем уж эта обезьяна, увиденная мною в ближайшем магазине, была мне так мила, почему она мне так была нужна – Бог весть, но очень, очень хотелось именно ее обнять, прижать к груди и не выпускать из рук. Никогда. Именно такое было чувство.

Моей маме обезьяна не понравилась, и она мне ее не купила. Никакие просьбы, никакие уговоры и слезы не помогли. Не купила – и все.

Через несколько дней она купила мне большого медведя, который ей понравился. Он ей «лег на душу» в прямом и переносном смысле – она зашла в тот же самый магазин, увидела этого медведя, попросила его ей показать, и он, большой, мягкий, опрокинулся ей на грудь с глубоким утробным урчанием, которое ее окончательно покорило. Я вздохнула: ну медведь так медведь. Я вышла с этим медведем гулять – и в первый же день, в день его покупки, забыла его около дома на лавочке. Просто оставила, увлекшись другими играми. И когда вернулась домой, спохватилась, побежала – конечно, его уже не было.

Мама сильно меня наказала и долго не могла простить мне этого медведя. Она плакала, как ребенок, у которого отняли игрушку.

Прошло много, много лет, а я все не могу забыть того медведя. И ту обезьяну.

Своему ребенку я покупаю те игрушки, которые он хочет. Те машинки, тот конструктор, которые нравятся ему. Я покупала ему «монстров», которых он просил, иногда ужасаясь и «протестуя». Но когда однажды я раздраженно спросила у маленького Макса, – дело было в магазине: «…Ну что тебе дались эти “монстры”?.. Они же такие жуткие!.. Фу, безобразие какое!.. Уродство!.. Что ты в них находишь?..» – Макс, который учился тогда в первом классе, и было ему от роду семь лет, спокойно ответил: «Мама! Я же не удивляюсь и не спрашиваю тебя, что ты находишь вон в том прилавке, около которого ты стояла полчаса… там, где продают помады. По-моему, там нет ничего интересного. Но я же не удивляюсь. Я понимаю. Просто ты – девочка. А я – мальчик».

Я, ошеломленная и слегка пристыженная, не очень-то нашла что ответить. Тем более что он был прав…

Покупая Максу те игрушки, которые он просит, я часто вспоминаю ту обезьяну. Обезьяну, которую мне не купили. Чего-то я с ней не «отыграла», не доиграла… Что-то осталось – обидой, недоумением.