Причины жить, стр. 2

Знаю, знаю – все мы люди. Скрытные создания. В отличие от других животных, мы носим одежду и производим потомство за закрытыми дверями. И нам стыдно, когда с нами что-то не так. Но мы это перерастем, и это получится только тогда, когда мы научимся говорить обо всем. А также писать обо всем и потом читать.

Вот во что я верю. Потому что отчасти через чтение и письмо я сам смог нащупать во тьме путь к спасению. Как только я осознал, что депрессия обманывала меня насчет будущего, я захотел написать книгу и поделиться своим опытом, посмотреть депрессии и тревоге в лицо и взять их за рога. В общем, у этой книги две цели. Уменьшить стигму и – можете считать это донкихотством – попытаться убедить людей, что из низины открывается не самый полный вид на местность. Я написал ее, потому что самые старые клише остаются самыми верными. Время действительно лечит. В конце тоннеля точно есть свет, даже если мы его пока не видим. Нет худа без добра, в темном царстве всегда найдется луч света – такое вот предложение «два по цене одного». А еще – слова иногда даруют свободу.

Маленькая заметка перед погружением

Мой разум подвел меня чуточку иначе, чем других людей подводит их разум. Наш опыт часто похож на чужой, но полностью одинаковых историй не бывает. Ярлыки вроде «депрессия» (или «тревожность», или «паническое расстройство», или «ОКР» [1]) весьма полезны, но только если мы понимаем, что разные люди переживают одни и те же явления по-разному.

Депрессия у всех протекает по-своему. Боль ощущается по-разному, имеет разную интенсивность, и реакция на нее тоже у всех различается. Вместе с тем, если бы книги были полезными, только если они точно описывают конкретный опыт, то каждому человеку стоило бы читать только то, что написал он сам.

Не бывает правильных или неправильных способов находиться в депрессии, переживать панические атаки или хотеть умереть. Все это просто происходит. Отчаяние в этом смысле похоже на йогу: это не соревнование. Но за несколько лет я понял, что книги людей, которые страдали, выжили и преодолели отчаяние, приносили мне утешение. Они давали мне надежду. Надеюсь, эта книга будет так же полезна.

Падение

День, когда я умер

Я помню день, когда умер прежний я.

Все началось с мысли. Что-то шло не так. Это было начало. Я еще не понимал, в чем дело. А потом, секунду или две спустя, в голове у меня возникло какое-то странное ощущение. Какая-то биологическая активность в затылке, чуть повыше шеи. В мозжечке. Какая-то пульсация или интенсивное мельтешение, будто там бьется бабочка; и еще покалывание. Я еще не знал, какими неожиданными бывают физические проявления депрессии и тревоги. Я просто подумал, что умираю. А потом у меня заколотилось сердце. А потом и я сам заколотился. Я тонул, стремительно тонул, проваливаясь в новую, пугающе замкнутую, удушающую реальность. Прошло больше года, прежде чем я смог вернуться хотя бы к приблизительно полунормальному состоянию.

До этого момента я особо ничего не понимал о депрессии – знал только, что после моего рождения ею недолгое время страдала моя мать, и что прабабушка со стороны отца скончалась в результате самоубийства. Полагаю, у нас это семейная история, но именно над этой историей я особо не задумывался.

В общем, мне было двадцать четыре. Я за год до этого окончил магистратуру, и по итогам образовательного процесса у меня имелись только внушительные финансовые долги, полная голова мешанины из английской литературы и французской философии, множество недиагностированных проблем, череда упущенных должностей на разных окраинах Лондона, потому что ни на одной работе я не задерживался дольше месяца, и проблемы с выпивкой, которые мне не казались проблемами. Из положительного – я в это время жил и работал в Испании, в одном из самых тихих и живописных уголков Ибицы. У меня была девушка по имени Андреа и совсем не было денег, однако наши работодатели позволили нам обоим бесплатно жить на их вилле. Стоял сентябрь. Через две недели я должен был возвращаться в Лондон – и в реальность. Нужно было искать источник постоянного дохода вместо сезонных халтур за наличку. После шести лет студенческой жизни и летних подработок настало время взрослеть. Я изо всех сил тянул время, избегая взросления, и оно висело надо мной грозовой тучей. Теперь эта туча раскалывалась и проливалась на меня дождем.

Самая странная штука насчет сознания – это что у тебя в голове могут происходить самые жесткие вещи, но со стороны никто этого не видит. Весь мир сжимается. У тебя могут расшириться зрачки. Речь может стать бессвязной. Выступает пот. Но никто из гостей на той вилле не мог и представить, что я чувствовал, осознать весь тот ад, в котором я жил, и понять, отчего же смерть казалась мне такой невероятно привлекательной идеей.

Я три дня пролежал в постели. Не спал. Андреа регулярно приносила мне воду и фрукты, которые я едва мог есть.

Окно было все время открыто – ради свежего воздуха, но комната все равно оставалась душной и жаркой. Помню, как меня поразило, что я до сих пор жив. Я понимаю, что это звучит излишне патетично, но депрессия и паника нагоняют только патетические мысли. Короче, облегчение не наступало. Я хотел умереть. Нет. Это не совсем точно. Я не желал смерти – мне просто не хотелось жить. Смерть пугала меня. Смерть случается только с живыми. Но ведь бесконечное количество людей вообще никогда не жили. Я хотел быть одним из них. Такое вот старое, классическое желание: никогда не рождаться. Быть одним из трехсот миллионов сперматозоидов, у которых ничего не получилось.

(Какое же это счастье – быть нормальным! Мы все ходим по невидимым натянутым канатам, рискуя каждую секунду соскользнуть и лицом к лицу столкнуться с экзистенциальным ужасом, поджидающим своего часа в глубинах нашего разума.)

Обстановка в моей комнате была скромной. Кровать с однотонным белым покрывалом, белые стены. Возможно, там висела какая-то картина, но вряд ли. Ничего такого не помню. На тумбочке у кровати валялась книга. Я ее как-то открыл и сразу положил на место. Сосредоточиться совершенно не получалось. И все то, что я ощущал, невозможно было выразить словами, потому что это было за пределами слов. Я в буквальном смысле не мог ничего внятно описать. Боль была такой, что слова казались пустыми.

Я помню, как переживал за Фиби, младшую сестру. Она была в Австралии. Я беспокоился – а вдруг с ней, ближайшим ко мне в генетическом смысле человеком, произойдет нечто подобное. Мне хотелось поговорить с ней, но я не мог. Я помню, как мы вместе садились, ели лапшу быстрого приготовления и по кругу смотрели кино – «Бриолин», «Грязные танцы», «Изгои», «Клуб “Завтрак”». Еще в детстве, в нашем доме в Ноттингемшире, мы изобрели целую систему разговоров перед сном, перестукиваясь через стену между нашими комнатами. Теперь же я лежал и стучал в матрас, представляя, что она слышит меня на другом конце мира.

Тук. Тук. Тук.

У меня в голове не было терминов вроде «депрессия» или «паническое расстройство». В своей смешной наивности я всерьез думал, будто все, что я тогда переживал, было состоянием, которого никто другой никогда не испытывал. Это состояние было настолько чуждым мне лично, что оно казалось чуждым вообще всему нашему виду. Я был в таком ужасе, которого не знал никогда в жизни.