Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ), стр. 9
«Ты же знаешь ответ. Чувствуешь».
Это не должно ничего менять. Никогда не меняло.
— Директор? — одними губами шепнула Аринелла. — Все, как вы сказали. Мне еще что-то сделать?
Син всматривался в Теа. Та сидела, подтянув к лицу колени, и вздрагивала всем телом от мелких, трясучих всхлипов. Огненный водопад вьющихся волос почти скрыл ее небольшую фигурку. На локоны, которые так неумело пародировала после исчезновения Теа Аринелла, падал солнечный свет, и девушку будто окутывал ореол теплого сияния. Одеяло сбилось, обнажая узкие лодыжки и изящные ступни, такие хрупкие, что их можно было бы накрыть ладонью. Всхлипывая, Теа поджимала пальчики — беззащитно, почти трогательно, и это отчего-то раздражало сильнее, чем если бы она снова попыталась его обмануть.
Такой она была когда-то. Задолго до того, как стать алмазно твердой снаружи, но надломленной внутри фанатичкой, по-глупому хоронящей свой неординарный талант во влюбленности в того, кто не мог и не желал любить ее в ответ, и кому ее несчастность оказалась в тягость. Та, прежняя, готова была и себя, и мир переломить, лишь бы вернуться к самому началу и получить еще один шанс, а эта — скорбела по ушедшему отцу более, чем по собственной судьбе.
И боялась Сина, а не слепо тянулась к нему, вопреки всему оставшемуся в ней трепету. Этот страх, чистый, еще не испорченный и не превращенный в патоку зависимостью, тревожил Сина сильнее прежней липкой покорности.
Син бы просто избавился от нее, как от остальных. Мало ли женщин льстили себе надеждой, что старший директор Приюта Тайного знания поддастся их чарам, если очень постараться, обвиться влюбленной змейкой вокруг его ног, преданно заглядывать в глаза и доказывать, насколько они стоят внимания?
Разве хоть раз до Теа сердце его дрогнуло?
«Проклятая связь, — отстраненно подумал Син, делая еще шаг к кровати и игнорируя беззвучно отступившую с его пути Аринеллу. — Лишь из-за нее меня раздражает боль этой девчонки».
Неужели он и правда допустил на миг, что за этой чистой оболочкой не прячется коварная, лицемерная Теа, когда-то лишь в пику отказавшемуся от нее возлюбленному попытавшаяся получить власть над всем континентом и возомнившая себя чуть ли не мессией? Только потому, что девчонка плачет?
Любопытно. С этим можно разобраться позднее.
.
«Пожалуйста, — отбросив всякую гордость, шептала Теа в их последнюю встречу. Тогда она еще не была безумна. — Давай все вернем! Мои целители станут частью Приюта, я ведь забирала и учила самых сильных, ты же знаешь. Я могу предложить тебе их. Я предлагаю себя. Безусловную лояльность — не только мою, герцогов, которые служат мне. Разве этого мало?»
«Ты же умная, гордая, сильная. Светлая. Зачем унижаешься? — невесело усмехнулся Син, вспоминая, какой эта женщина была раньше. — Помнишь, как уходила — с высоко поднятой головой, не оглядываясь? Верни себе то чувство. Оно шло тебе куда больше, чем эта готовность лечь у моих ног».
«Я не верю, что в твоем сердце не осталось тепла ко мне!»
«Зря. То, как ты топчешь собственные идеалы, пытаясь стать чуть ли не темной, лишь бы понравиться мне, должно меня обрадовать? Возбудить? Что-то доказать? Ты жалка».
.
Теа никогда не понимала, как не понимала и Аринелла.
Почти брезгливое презрение вызывали у Сина не этически спорные решения и не то, что светлые называли преступлениями, а сама расстановка приоритетов, согласно которой и личные, и более высокие цели отступали перед почти пошло эмоциональными — и особенно перед той слабостью, из-за которой люди так легко отдавали власть над собой, называя это вычурно красивыми словами.
Син жил долго, дольше, чем кто-либо в Альвиаре, насколько ему было известно. Он прошел не только обучение, во время которого от того, дрогнет ли его сердце, зависело количество жертв обучавшего его демона, но и сам не раз подходил к краю серьезных ошибок, способных изменить и этот мир, и недавно чуть не сгоревший соседний. И лишь со временем осознал весь масштаб — для обоих миров, облик которых он изменил магическими орденами, — своего чудом не произошедшего с этого края падения.
Впрочем, и это было десятки человеческих веков назад. Столетиями Син наблюдал, как из-за эмоциональных решений правителей начинались войны, исчезали великие рода и рушились империи — и подхватывал порядок в местах, которые считал своим домом и сохранял жизнь людям, которых считал своими людьми.
Теа думала, что Сину, одним взмахом руки способному уничтожить целый кусок мира, чужд Свет. Какая глупость: светлые, не отступавшие от своего пути, улучшали все вокруг себя, а к этому, как и к любому созиданию и обузданию находящегося за гранью Тьмы и Света хаоса, Син относился с уважением. Таким были, например, отец Теа Ракро и ее брат Очир, таким же был Ингард. Такой могла бы стать и Теа, сделай она иной выбор. Но для прежней Теа важнее оказалось не стать сильной и менять мир, а выглядеть сильной в его, Сина, глазах. Одно его признание значило для нее больше собственной сути.
Разве стоило позволять страсти так перекраивать себя?
Она могла стать великой светлой владычицей — а поставила весь Альвиар на грань уничтожения из-за своей неуместной влюбленности, как глупая, ведомая юношеским пылом девчонка.
И вот с такой женщиной Син оказался связан. Какая несмешная шутка судьбы.
Может, прикончить ее прямо сейчас, тем задавить в зародыше это смутное неудовольствие при взгляде на ее слезы — и продолжить жить, как раньше? То, что желание по-прежнему вспыхивало при одном взгляде на нее, Син серьезной причиной для изменения стратегии не считал: плоть имела свои слабости, но он очень давно привык наслаждаться ими, а не позволять им управлять собой.
И все же интуиция подсказывала: эта растерянная девочка — его личная проблема куда более, чем всего Альвиара. Обычно к своим предчувствиям Син прислушивался.
— Почему она так рыдает? — обратился он к Аринелле, хотя знал ответ.
Каждая реакция Теа, каждая мысль — как открытая книга, — отзывались в нем. Ее состояние шло фоном, который Син без труда отгораживал от собственного сознания.
— Я ничего такого не сделала, — сразу отозвалась Аринелла. — Наверно, шок. Рассказала про ее жизнь, как вы приказали. Она просила отвести ее к родным, я отказала. У нее истерика. Я упомянула, что Ракро мертв. — Она подошла к Сину ближе, преданно заглядывая в глаза, и сочувственно шепнула: — Бедняжка.
Ее сочувствие, не стоящее и треснувшего семени, его только рассмешило. Аринелла даже не верила в собственную игру — и ждала, что Син поверит?
Глава 6
Истинная связь
— Я ничего такого не сделала, — поспешно объяснила Аринелла где-то вдалеке. — Наверно, шок. Рассказала про ее жизнь, как вы приказали. Она просила отвести ее к родным, я отказала. У нее истерика, — понизила она голос. — Я упомянула, что Ракро мертв.
Ее собеседник хмыкнул, и этот смешок прорвался сквозь мутную и горячую пелену моего горя: как он смеет? Да пусть он хоть тысячу раз глава Приюта, как может этот человек насмехаться над смертью Ракро Енкхтаивана⁈
Я медленно подняла лицо. Меня трясло.
Глава смотрел на меня поверх головы невысокой Аринеллы — прямо, тяжело. Его облик размывался моими слезами, словно я глядела в подледную глубину. Я наспех вытерла слезы ладонью, мазнула цепочкой со спинелевой бусиной по щеке, откинула назад волосы и распрямилась, больше не пряча взгляд.
И тут же меня словно пронзило и пригвоздило к спинке кровати. Я отметила это отстраненно, не давая себе сконцентрироваться на страхе.
— Это смешно? — выдохнула я через слезы.
— Вполне, — отозвался он, и я сжала кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони.
Син оставался таким же страшным, каким я видела его ночью. Пространство все так же звенело вокруг него напряжением, словно сам он являлся вибрирующей струной. Сейчас, в солнечном свете, эффект не только не приглушился, но и стал более явственным: обманчиво простая серая ткань одеяния мужчины смотрелась, как спинель, не отражавшая свет. И идеальное, будто выбитое из белого мрамора лицо заостряло его сходство с демонами, как их изображали в книгах сказок Очира.