Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ), стр. 61

По крайней мере, так кажется на первый взгляд. Но нужно следить за динамикой. Если моё лечение будет помогать слабо, значит, Гришку мучает не обычный бронхит.

— Жить будешь, — объявил я, и Гриша выдохнул с видимым облегчением. — Но слушай меня, и слушай крепко. Спать в сенях больше не станешь, там сыро и дует. Переберёшься на кухню, за печь.

— Да как же, барин… Там Матрёна воевать со мной станет…

Кажется, это одна из тех служанок, которая с особенной неприязнью относится к Гришке. Ничего, это решаемо.

— С Матрёной я договорюсь. Дальше. Вот трава, грудной сбор, — я выложил свёрток от Лемке. — Заваривать на ночь, пить горячим, с мёдом. Мёду возьмёшь у ключницы, скажешь, я велел. И всякий вечер, покуда кашель не уйдёт, будешь дышать паром над отваром. Сейчас и начнём.

Через четверть часа Гриша сидел над миской с дымящимся отваром, накрытый с головой полотенцем, и оттуда доносилось его сопение вперемешку с ворчанием, что щиплет глаза и что господа, по его мнению, часто удумывают слишком уж странные вещи. Я сидел рядом и следил, чтобы он не сбежал раньше срока.

— Барин, — глухо позвал он из-под полотенца. — А чего это вы для меня так?..

— А того, что ты мне здоровый нужен, — сказал я. — Кто мне сапоги чистить станет, коли ты сляжешь? Дыши давай, не отвлекайся.

Такое я оправдание ему придумал. А на деле просто не смог справиться со старой привычкой. Люблю лечить людей, такова моя природа. Так зачем же искать ради этого причины?

Когда распаренный Гриша был отправлен в новое жилище за печью, я наконец сел за стол, придвинул бумагу и занялся последним нынче делом.

План для барона я обдумывал давно, оставалось изложить его так, чтобы понял всё старый солдат, у которого от цифр сводит скулы. Я писал просто, по полочкам, как он и требовал.

Во что встанет трубка у мастера и почём выйдет при дюжине.

Почём продавать лекарям поштучно и аптекам с уступкой.

И самое важное — кто купит. Частные лекари, коим всякий день слушать грудных да сердечных. Лекарни, казённые и приютские. А там, глядишь, и полковые лекари, ибо на войне грудная хворь косит пуще картечи.

Внизу я вывел итог. Затраты против выручки и какой остаток ложится на каждую вложенную сотню.

Перечитал. Вышло сухо, ясно и убедительно. Оставалось второе условие барона, и ради него я взял лист под мышку и отправился вниз, в кабинет.

Барон сидел над стаканом травяного настоя и глядел на него с той миной, с какой глядят на неприятеля, которого велено терпеть. При моём появлении он оживился.

— А, Михайло. Ну хоть ты. А то сижу тут, как сыч, с этим твоим сеном, — он отхлебнул и скривился. — Дарья Гавриловна теперь за каждым глотком надзирает. Довёл ты меня, лекарь, до плена!

— Плен вам на пользу, Пётр Кузьмич. Лицо у вас уже не то, что месяц назад, и жила на виске не бьётся. А я к вам с делом, — я положил перед ним лист. — Вы просили разложить по полочкам. Извольте.

Он отставил стакан, взял лист на вытянутую руку, поводил бровями и углубился в чтение. Читал он долго, шевеля губами над цифрами, дважды возвращался к началу. Я ждал.

— Складно пишешь, — проговорил он наконец. — Тут понятно, тут тоже… — он постучал пальцем по листу. — А вот скажи ты мне, друг любезный. Лекари народ скупой, я вашего брата знаю. С чего это лекарь какой-нибудь отдаст пять рублей за деревянную дудку, коли он век слушал ухом и задаром?

— С того, Пётр Кузьмич: кто раз через неё послушает, тот назад к голому уху не воротится. Это как со зрительной трубой. Век глядели вдаль как придётся, а как явилась труба — ни один капитан уже на мостик не выйдет с пустыми руками.

— Хм. Труба… — барон задумался. Военное сравнение легло ему по сердцу. — Ну, положим. А кто им покажет? Ты один по всем лекарням не набегаешься.

— А вот тут второе ваше условие, — сказал я. — Вы требовали, чтоб за вещь поручился лекарь с именем. Такой лекарь есть, и он уже слушает мою трубку. Робек, главный врач Мариинской больницы.

Барон поднял на меня глаза.

— Робек? Это который по дальним краям оспу прививал? Слыхал имя. Дельный, сказывают, лекарь, наверху отмечен, — он прищурился. — И что он?

— Взял трубку на неделю, будет ходить с ней по палатам, проверит сам. На слово он не верит никому, оттого его слово и весит. И вот моя к вам просьба, Пётр Кузьмич. Отпишите ему пару строк. Пригласите отобедать запросто, когда ему станет удобно. Познакомитесь, потолкуете. Он вам про трубку скажет сам, я в стороне постою. А вы уж после решите, класть ли своё имя рядом с его словом.

Пётр Кузьмич крякнул и заворочался в кресле.

— Мне? Первому писать лекарю? — он насупился, и я услышал знакомую сословную ноту. — Бутурлины отродясь ни к кому первыми не набивались.

— А вы и не набиваетесь. Вы удостаиваете, — я выдержал его взгляд. — Учёного человека и князья к столу зовут, и за честь почитают. Робек не проситель, сам он к вам не пойдёт. А отобедать по приглашению почтенного дома — иное дело. И заметьте, Пётр Кузьмич, этот обед может послужить хорошим началом нашего общего дела. Чего же упираться?

Последнее я ввернул с умыслом, и тот попал куда надо. Барон хмыкнул, побарабанил пальцами по столу, и в глазах его мелькнул тот самый огонёк, что я видел при слове «меценат».

— Ишь куда гнёшь… Ладно, — он придвинул чернильницу. — Пару строк черкну. Только гляди у меня, Михайло. Коли твой Робек за столом скажет, что дудка твоя вздор, я тебя засмею. По-домашнему, но засмею!

— Не скажет, — улыбнулся я.

Барон писал недолго, слегка присыпал свежие чернила мелким песком, который в этом времени использовался вместо промокательной бумаги. Затем стряхнул песок, свернул письмо и запечатал сургучом, вдавив в него свой перстень.

Я принял письмо с поклоном, чувствуя, как ещё одно колёсико встало на своё место в задуманном мной плане.

У себя я разобрал наконец дневную добычу. На столе выстроились рядком склянки из аптеки, поверх холстины легла буковая трубка, а к ним баронова записка с печатью, которую завтра я вручу Робеку. Я оглядел это хозяйство и даже усталость поуменьшилась.

День вышел урожайный. Всё, что можно было приготовить загодя, я приготовил.

Оставалось последнее, и оно ждало меня завтра. Прежде чем идти в трактир на Васильевском, надлежало сыскать в этом городе одного пропащего человечишку. Аркадия Венедиктовича собственной персоной.

Свечу я задул рано. Силы назавтра мне были нужны все до капли.

Только уснуть мне не дали. В дверь заколотили, торопливо и глухо, и на пороге возник Гриша со свечным огарком в руке. Огарок ходил ходуном, и по стенам металась его тень.

— Барин… — голос у парня сел до сипа. — Барин, вставайте. Там… там вас спрашивают. У ворот стоит. Говорит, к Михаилу Алексеевичу, по делу, которое тот знает. Дворник гнать хотел, а он ни в какую. Стоит и ждёт.

— Кто стоит? — спросил я, хотя внутри уже всё знал.

— Чужой. Морда битая, тёртая. А через щёку, — Гриша провёл пальцем по своему лицу, от скулы к подбородку, — рубец. Белый такой, приметный.

Вот, стало быть, как. До срока оставалось ещё два дня, а человек с рубцом уже стоял у моих ворот, ночью, и ждал меня. Все мои склянки лежали в саквояже, Аркашка гулял несысканный, и ни один из припасённых козырей ещё не был у меня на руках.

Он пришёл раньше. Партия начиналась прямо сейчас.

Я поднялся и стал одеваться.

— Барин, может, дворню кликнуть? — прошептал Гриша. — С кольями?

— Не надо, — сказал я. — Ступай за мной. Встанешь в сенях и носа наружу не высунешь, что бы ни услышал.

И я пошёл вниз, к воротам, навстречу человеку, к разговору с которым готовился прийти во всеоружии.

Но сейчас придётся выйти безоружным.

Глава 22

Ночь выдалась сырая и глухая. Лучшей для такого разговора и не придумаешь. У ворот тлел фонарь, охраны рядом не было. На то и был расчёт, чтобы тайным свидетелем нашего разговора был только Гришка.