Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ), стр. 123
– Тридцать склянок, – Лемке огладил крайнюю ладонью. – К Рождеству сделаем сто. Спрашивают уже из трёх аптек, и все три норовят перекупить оптом.
– Перекупят и разбавят, – сказал я. – Потому в «Ведомости» дадим объявление. С пробой.
В главную местную газету, как мы и планировали. Отлично!
А проба была нашим щитом получше всякого клейма. По сути это обычный пробник, каким часто пользовались в моём веке. Часть товара. Достаточно, чтобы понять его ценность, а затем захотеть приобрести.
Крупинка на воду, капля кислого, поднести к свету, и подлинный хинин отзовётся голубым огоньком. Труха не отзовётся ничем. Всякий покупатель мог проверить нас сам, и подделать это было нельзя, хоть весь сургуч мира скупи. Лемке поохал над ценою объявления и сдался.
– А образцы, – сказал я, – отошлём в военное ведомство. С описанием и пробой. Армия в походе, а лихорадка ходит за армиями следом.
– За армиями следом ходит и казённый заказ, – Лемке поглядел на меня поверх очков, и в глазах его сверкнул чистый аптекарский расчёт. – А коли заказ придёт, господин Салтыков, нам с вами коры не хватит. Кора перуанская, идёт морем. А на морях нынче, изволите знать, война.
Об этом я и сам уже думал. Но это была забота будущего года, а нынешний требовал своего.
Однако пока что мы об этом задумываться не стали. И я после нашей заготовки вернулся домой.
Дома, у Бутурлиных, вечер вышел из тех, какие потом вспоминаются годами.
Пришло письмо от Сергея. Дарья Гавриловна читала его вслух, у свечи, дважды, и оба раза голос её запинался на одних и тех же местах. Письмо было бодрое, походное. Марши, грязь по ступицу, славные товарищи, кланяюсь батюшке и матушке, а к зиме ждите с викторией.
– С викторией, – повторила Дарья Гавриловна и прижала лист к груди. – Слава тебе господи. Живой, весёлый.
– А то как же! – гудел барон. – Бутурлины в грязь лицом не ударяют. Пиши ему, матушка, чтоб берёг себя! И страну нашу защищал. Пусть не сдаётся. Как и я когда‑то!
Барон слушал письмо, держа ладонь на груди, и кивал каждой строке. Я сидел тише всех. Даты на конверте я разглядел ещё в передней комнате. Вот только я один понимал, что виктории не будет.
Пока что не будет. Ждать победу ещё долго.
Следом за письмом в дом вкатился обоз от Клыкова. Дичина и записка, писанная размашистой рукой. Кобели хоть ещё и не отсидели свои десять дней, но выглядят здоровыми и злыми, как оно и должно быть. Прошка при руке и кланяется барину‑лекарю, а щенка велено кормить с толком, ибо кровь у него великая. Щенка Митя к тому дню уже окрестил, и от клички этой хохотал весь дом.
Туман.
Правда, мне было не до смеха. Лучше названия и не придумать.
– А что, – защищался Митя, прижимая к себе сонного кутёнка. – Он нас из тумана вывел? Вывел. Пусть помнит! Был с нами до конца. Значит и быть ему Туманом!
Вывела нас, положим, кобыла, но спорить с таким доводом я не стал. Хорошее имя выбрал мальчишка.
За чаем отец обронил новость, которой я ждал.
– Уточнилось всё насчёт брата твоего, Михаил. К зиме Андрей будет в Петербурге. Перевод решён, служить станет здесь. С семьёй едет. А я к Рождеству ворочусь в Москву, нечего мне тут высиживать. Сдам тебя, Михайло, брату с рук на руки, как караул сдают.
Вот это уже не самая утешающая новость. Следить за мной не надо, но семья меня в покое не оставит. Отцу я уже доказал свои способности.
Но, чувствую, придётся и с братом повозиться. Ведь с ним у нас сокрыты особые счёты…
Дарья Гавриловна обрадовалась и тут же принялась рассуждать, как хорошо молодым Салтыковым был подобран дом. Совсем рядом!
Зимой мне предстояло знакомство с родственником. И я понятия не имел, кем он для меня выступит: родным братом или суровым судьёй.
Засиделся я в тот вечер допоздна. Дом спал, свеча нагорела, бумаги мои лежали передо мной ровными стопками, и я, признаться, позволил себе четверть часа простого довольства.
Трубки шли в две больницы и в госпиталь. Хинин стоял на прилавке под клеймом. Прошение лежало переписанное набело, отцовской рукой. За какой конец этой жизни ни возьмись, всё было увязано, выправлено и пущено в ход по всей форме.
Одни победы. По крайней мере, пока что.
И тут в дверь поскреблись. Гришка, заспанный, подал мне письмо.
– У ворот оставили, барин. Человек какой‑то сунул дворнику и ушёл. Дворник говорит, лица не видал, воротник поднят.
Конверт был простой, серой бумаги, и подписи на нём не было никакой. Внутри лежал лист, сложенный вчетверо. Писано было печатными буквами, старательно. Создавалось впечатление, что автор письма намеренно скрывал свой почерк.
«Милостивый государь. Сочтено нужным уведомить вас, что третьего дня господин Красовский и господин Званцев обедали вдвоём в доме, который вам называть не стану. Беседа их длилась два часа. Поминалось в ней ваше имя. Более не скажу ничего. Доброжелатель».
Я перечитал записку трижды. Потом отложил.
Бумага серая, дешёвая, из мелочной лавки. А вот буквы, хоть и печатные, но выведены рукой скорой и привычной. Такие люди пишут явно много. Вероятно даже, что каждый день.
Перо доброе, очинено умело. Слова про третий день и про два часа беседы говорили сами за себя. Писавший либо сидел близко к тому столу, либо имел за тем столом свои уши.
И подпись. Доброжелатель.
За обе свои жизни я не встречал ни одного доброжелателя, который стал бы присылать такое письмо.
Вот ведь загадка…
Красовский и Званцев. Один является салонным львом, отворяющим любые двери в городе. А второй – канцелярской крысой с чернильными пальцами.
Люди из миров, которые не пересекаются нигде. Им не было никакой причины обедать вдвоём. Кроме одной, и причина эта сидела сейчас над их запиской при нагоревшей свече.
То есть причина эта – я.
Что ж. Выходит, войны у меня вовсе не две. Она одна, и это, как ни странно, упрощало дело. Одна война – значит один замысел. И один просчёт на двоих.
Два врага, но действуют они вместе. И одолеть их я могу одним разом.
Повертел конверт в пальцах, собираясь бросить его в ящик стола, но тут вдруг почувствовал, что он не пуст. Внутри оставалось что‑то ещё. Маленькое, плотное, забившееся в самый угол.
Я перевернул конверт над ладонью и тряхнул.
И то, что выпало мне в руку, я узнал.
Предмет этот натолкнул меня на новые мысли…
Глава 19
Пуговица.
Вот, что выпало из письма. И здравый смысл подсказывал мне, что попала она туда не случайно.
Ливрейная, латунная, крупная пуговица. Такие обычно сидят на груди у выездных лакеев в богатых домах. Как ни странно, в этом деле я за последние месяцы уже частично разобрался, а потому узнал её раньше, чем разглядел чекан.
А чекан стоил того, чтобы его разглядывать…
Птица с поднятым крылом, тонкой работы, и позолота, стёртая. Будто по ней пальцам слишком уж часто водили. Пуговицу эту носили годами и спороли недавно, нитки на ушке остались свежие.
И эта пуговица может рассказать о многом, ведь в эту эпоху на них всегда чеканили родовой герб владельца. Другими словами, если узнать, что это за герб, можно предсказать, слуга какой семьи прислал мне это сообщение.
Я положил её на стол рядом с запиской и долго рассматривал и послание и находку.
Пуговицы не заползают в конверты сами. Её вложили нарочно и с расчётом. Будто выдали след для гончей. Вот только я – не гончая. И зачем мне такая подсказка – чёрт её знает!
Но в этой пуговице я проследил ещё одно послание. Понял, что пытался сказать мне отправитель.
«Вот вам обед, вот вам два имени, а вот и дом, где всё это было, ищите, сударь, по ливрее, город невелик!»
Услужливо. Слишком услужливо.
Кому это понадобилось? Сказать сейчас невозможно. Но я это выясню. Обязательно.