Лучшая из худших вещей (ЛП), стр. 67
— Работает! И мне всё равно!
Николь покачала головой.
— Сейчас тебе всё равно. Потому что я новая, потому что всё ещё сверкаю. Но это пройдёт. И гораздо быстрее, чем ты думаешь. Однажды ты проснёшься и захочешь того, ради чего вообще стоит создавать семью. Ты не захочешь больше идти на компромиссы. Ты захочешь своих детей. Ты…
— Я хочу тебя!
— Нет, — сказала она. — Просто ты пока ещё этого не понял.
— Это неправда! Я ничего от тебя не жду, кроме одного — чтобы ты была со мной по-настоящему!
— Нет! — Она топнула босой ногой по песку. — Вот что ты всегда делаешь, Логан! Ты красиво говоришь о том, что нужно бороться за то, чего хочешь, а потом не делаешь этого — и становишься несчастным! Так было с Квентином. Так сейчас с этой новой работой. И теперь ты собираешься сделать то же самое со мной. Да просто, чёрт возьми, сделай то, чего действительно хочешь! Сделай людям больно, если придётся! Иди и живи той жизнью, которую хочешь!
— Послушай меня! Я хочу тебя!
— Слишком поздно! Это должен был быть ты!
— У меня нет машины времени, Николь!
— Если ты любил меня, почему не остановил? Это должен был быть ты! У нас могло быть всё!
— Остановить? Ты серьёзно? Ты хоть раз подумала, что было бы, если бы я действительно это сделал? Если бы правда признался тебе? Это была бы катастрофа. Ты бы не ушла. Ты бы не…
— Ты этого не знаешь! Ты не знаешь, что бы я сделала!
Он сделал шаг к ней и тяжело выдохнул.
— Это всё равно ничего бы не изменило. И знаешь что? Это нормально. Правда нормально.
Николь пыталась вдохнуть.
— Я хочу, чтобы вокруг меня бегала целая толпа маленьких тебя. Вот правда. Хочу сотню маленьких Логанов, которые будут дёргать меня за руку, светловолосых, шумных, сводящих меня с ума… — Её грудь сдавило от боли. — Господи, ты заслуживаешь этого. Я не могу отнять это у тебя.
— Перестань, — сказал он. — Не отталкивай меня из-за этого.
— Ты такой идеальный, Логан. Ты мой самый любимый человек на всём свете. Любая девушка была бы счастлива быть с тобой. Поезжай в Чикаго, хорошо? Пожалуйста, соглашайся на эту работу. Заведи семью. Тренируй детскую бейсбольную команду. Просто… пожалуйста, иди.
— Нет! Скажи только, что я могу любить твоего ребёнка и я уже рядом!
— Да неужели ты не понимаешь? Разве ты не видел сегодня Кару? Не слышал, как отец Надии говорил ей и Бенни поскорее подарить ему внука, пока не стало слишком поздно, а все вокруг просто смеялись? Я — объект этой шутки! Разве ты не видишь? Меня никогда не выбирают. Если бы в тот день, когда мы познакомились, ты знал, что моё тело сломано, ты бы даже не посмотрел в мою сторону.
— Ты ошибаешься! Не тебе решать это за меня! Мне плевать на твою матку! Единственное, что имеет значение во всей твоей медицинской карте, — это то, что она причинила тебе боль. Только это. Поняла? Я не передумаю насчёт тебя! Ты была создана для меня. Всё должно было случиться именно так. И это нормально. Обещаю тебе, всё нормально. Мы справимся. Я знаю, что справимся.
Она посмотрела на него.
И в одно мгновение всё пронеслось у неё перед глазами.
Логан, сидящий на её картотечном шкафу и смеющийся над её огромным бриллиантовым кольцом.
Это был Логан, который не стал загонять её в неловкое положение, когда она вдруг выпалила, что хотела бы познакомиться с его мамой.
Это был Логан, который не сводил с неё глаз на той праздничной вечеринке.
Это был Логан, который убрал свою руку с её руки на полу копировальной комнаты.
Это был Логан, который заставил её улыбнуться посреди её первого выкидыша.
Это был Логан, который ушёл в Нью-Йорке, хотя мог прижать её к стене.
Это был Логан, который лишь мягко кивнул, когда она сказала ему, что снова беременна.
Это был Логан, который стиснул челюсти, пока она с ним прощалась.
И это был Логан, который открыл скрипучую дверь своего захламлённого таунхауса, налил ей чашку кофе, держался на расстоянии и говорил именно те слова, которые были нужны. Он бегал с ней по утрам, говорил, что ему жаль, что ей пришлось пройти через столько боли, что ему больше некуда спешить, кроме как сидеть рядом с ней на песке. Он позволял ей кричать на него у её дома, а потом смешил её до тех пор, пока мир снова не становился простым, добрым и лёгким. Читал её дурацкие книги, покупал ей кофе, тащил её в Тар-Питс. Смотрел с ней её глупые фильмы, кормил вредной едой, позволил её ноге первой найти его ногу под тем пледом. Попросил разрешения поцеловать её тем утром в своей машине. Не торопил её. Отвёз домой после того, как она не смогла уснуть рядом с ним. Сидел с ней в той закусочной, почти не дрогнув, когда она рассказала ему самый страшный секрет, который скрывала всю жизнь, и просто разделил с ней её боль. Обнял её на той парковке, ничего не ожидая взамен — никогда, никогда ничего не ожидая. Осторожно отстранил её от себя на пассажирском сиденье её машины, установил границы, настоял, чтобы она была абсолютно уверена. Заставил её перестать жалеть себя, снова запустить подкаст, поговорить с Валери, создать то, чем она сможет гордиться. Поднял её на руках к себе домой, медленно снял с неё одежду, позволил ей рассыпаться у него в объятиях, умолял открыть глаза. Послал её мужа к чёрту, говорил, что она всегда стоила всех трудностей, говорил, что каждый раз без колебаний выбрал бы то, что было между ними, вместо чего угодно другого. Снова и снова принимал её обратно, ничего не прося взамен, кроме одного — чтобы она была с ним по-настоящему. Чтобы была здесь. Сейчас.
И она всё это знала.
Знала.
Что он — самое драгоценное, что когда-либо было в её жизни.
Что такой любви у неё больше никогда не будет.
И что она должна это сделать.
Она должна отпустить его.
— Николь, — сказал он, глядя на неё. Она почти не могла заставить себя посмотреть в ответ. — Скажи хоть что-нибудь. Не отталкивай меня из-за этого. Я люблю тебя. Я всегда был рядом. И всегда буду рядом. Я не передумаю насчёт тебя. Для меня есть только ты. Я хочу прожить жизнь с тобой. Пожалуйста.
Она закрыла глаза.
И это был конец.
Целое лето разбитых сердец привело её именно сюда — к этому последнему, самому сокрушительному удару.
— Я никогда… — сказала она, — не позволю тебе растратить себя на меня.
61
Незнакомцы
Номер в отеле напоминал место преступления.
Повсюду были следы того, что здесь они любили друг друга.
На следующее утро, в аэропорту, было ещё тяжелее. Николь вышла из такси и замерла у тротуара — неподвижная, словно надломленная, онемевшая. Логан помог ей с чемоданом, плотно сжал губы, пока она едва слышно прошептала:
— Спасибо.
А затем растворился в толпе.
Вот так всё и закончилось.
Их лето было разбито.
Их история — окончена.
Он ушёл.
О ни снова стали чужими.
62
Кирквуд, Миссури
— Ник, милая? — сказала мать Николь, ставя несколько пакетов с продуктами на гранитную столешницу. — Ты в порядке? Как долетела?
Было воскресенье. После обеда. Николь сидела за кухонным столом в доме родителей в огромной толстовке и смотрела в пустоту. Её спутанные локоны всё ещё были склеены лаком для волос, а опухшее лицо оставалось испачканным потёкшей тушью.
— Всё нормально. Я в порядке.
Мать внимательно посмотрела на неё.
— Почему бы тебе не принять душ и не привести себя в порядок перед ужином? Итан уже едет из аэропорта с Пейдж, а папа скоро будет дома.
Николь закрыла глаза.
Она не могла пойти в душ.
Рано или поздно придётся.
Придётся смыть его со своей кожи.
Но не сейчас.
Пока что он всё ещё был рядом.
Ещё несколько часов он всё ещё принадлежал ей.
— Перед сном схожу, — сказала Николь. — Думаю, сегодня лягу пораньше.
Её мать кивнула, ополаскивая в раковине дуршлаг с картошкой. Перекрыла воду, завернула клубни в кухонное полотенце, затем села напротив Николь и протянула ей маленький нож для чистки овощей. Минут пять они молча чистили картошку.