Лучшая из худших вещей (ЛП), стр. 38

— Та работа, — сказала она, — Очень много для меня значила. То повышение, всё это. Я никогда не любила то, чем занималась. По крайней мере, поначалу. Это никогда не было моей мечтой — контракты, логистика и всё такое. Но со временем я стала действительно хороша в этом. И люди это замечали. Люди это знали. Было так приятно понимать, что ты нужен. Чувствовать себя важной. Иметь что-то, что было…

— Твоим? — подсказал он.

Николь кивнула.

— Я смотрю на тебя, на Мари, Гейба, на сестру… У вас у всех есть карьера. Ваши жизни становятся всё больше. Возможность за возможностью. Та работа была последним, что в моей жизни принадлежало только мне. И я даже не стала за неё бороться. Как только всё стало сложно, я просто сдалась. Просто отпустила её. Даже мой подкаст в итоге оказался полной ерундой. Всё, что он делал, — подпитывал мою одержимость беременностью. Я работала над ним целыми днями. По девять, десять часов. Иногда и больше, если Гейб задерживался. Я цеплялась за каждый комментарий, за каждого нового слушателя. Он должен был стать чем-то только моим, чем-то, что придавало моей жизни смысл. Но в прошлом месяце я просто остановилась. Как и тогда — снова сдалась. Я даже смотреть на него не могу. Я почти не захожу в свой кабинет. Наверняка уже потеряла половину аудитории. У меня был один спонсор, но я уверена, что его уже нет.

— Ты слишком жестока к себе. Почему ты так себя наказываешь?

— Потому что, — сказала она, проводя пальцем по краю бокала. Бокалы у него были красивые, большие, без ножки. Она мысленно решила как-нибудь потом, когда настроение будет получше, спросить, какая из его бывших их ему подарила. — У меня был шанс доказать, что я не просто жалкая богатая девочка. Что я не просто бесплодная жена какого-то финансиста. И я всё испортила. Во всех возможных смыслах.

— Да брось, Николь. Никто из тех, кому ты действительно небезразлична, так не думает. Желание иметь ребёнка или доверие своему партнёру — это не моральный недостаток. Люди постоянно делают такой выбор, и он не определяет, кто они. Ты гораздо больше, чем мужчина, за которого вышла замуж. Ты гораздо больше, чем девушка, которая уволилась с работы или не смогла забеременеть.

Она закрыла глаза.

— Я хочу тебе верить. Правда. И, наверное, ты прав. Но у меня в голове есть голос, который всё время твердит: если бы я и правда была чем-то большим, разве я не добилась бы хоть чего-нибудь в жизни? Разве оказалась бы сейчас в ситуации, где адвокаты по разводам вынуждены прямо говорить мне, чтобы я, не дай бог, не устроилась на работу и не испортила себе условия раздела имущества? Разве у меня было бы за плечами что-то ещё, кроме заброшенного личного проекта?

Логан поставил бокал и внимательно посмотрел на неё.

— Можно я просто послушаю этот подкаст? Пожалуйста.

— Там очень много про Гейба…

— Если тебе всё равно, — сказал он, — То и мне всё равно.

Николь кивнула, сделала долгий последний глоток вина и позволила Логану провести её наверх, в свободную спальню. Он открыл ноутбук, сел в кресло на колёсиках за массивный ореховый стол, заваленный бесконечными версиями одной и той же презентации, а потом усадил её к себе на колени. Прижался губами к её плечу сзади, обнял поверх её рук и мягко поцеловал, пока она открывала страницу своего подкаста.

— Каким выпуском ты больше всего гордишься? — спросил он.

Николь провела пальцем по тачпаду, пока курсор не остановился на эпизоде, который она записала после того, как вторая попытка переноса эмбриона у Валери закончилась неудачей.

— Наверное, этим.

Логан достал из ящика стола наушники, затем поднял Николь на руки и усадил на диван. Открыл шкаф, вынул коробку с книгами и поставил её рядом.

— Почитай, — сказал он. — А я послушаю. Потом обсудим.

Николь взяла экземпляр «Города воров» и спустилась вниз.

Шансов усидеть в том кабинете и смотреть, как Логан закидывает ноги на стол, пока она рассказывает всему миру о количестве сперматозоидов у Гейба, не было никаких.

Через сорок две минуты, три похода к ящику с вредными сладостями Логана и пять прочитанных глав он вышел к ней с улыбкой.

— Ты охренеть какая смешная, — сказал он, спускаясь по лестнице. — Понятия не имею, как у тебя получается превращать плохие новости в такое увлекательное шоу. Это очень круто.

— Спасибо, — ответила она, устроившись в том самом углу дивана, на котором пятнадцать дней назад он едва не трахнул её. — Кажется, я случайно съела все твои конфеты.

Он рассмеялся, стоя на последней ступеньке, потом плюхнулся рядом, притянул её к себе и заявил, что они точно не будут есть этот модный салат — они заслужили настоящую еду.

И следующий час они просто лежали рядом, пили вино и обсуждали подкаст Николь. Что ей в нём нравилось. Что она хотела бы сделать иначе. Что казалось правильным, а что — нет.

— Мне нравится, что он смешной, — сказала она. — Правда нравится. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что всё это было попыткой контролировать повествование. Каждый раз, когда происходило что-то плохое, я превращала это в длинную шутку раньше, чем кто-нибудь успевал пошутить надо мной. Не уверена, что хочу продолжать так делать.

— Тогда начни сначала, — сказал он. — Сделай всё так, как сама хочешь. Разберись, каким ты хочешь видеть этот проект, и действуй.

Николь приподнялась, пока Логан медленно водил пальцами по её рукам, плечам, позвоночнику. Она была уверена, что больше никогда не окажется в этом доме. А теперь сидела здесь и впускала его в свою жизнь — но совсем по-другому. Почти невероятным образом. Так бывает только тогда, когда не торопишься. Когда держишь руки при себе. Когда говоришь друг другу чёртову правду.

— В четверг, — сказала она, — когда я была в Вирджинии на УЗИ Валери, у нас состоялся разговор, который меня просто поразил. Мы очень разные, но между нами всегда была какая-то особенная связь. И её взгляд на материнство… он невероятный. Она через многое прошла. Очень рано потеряла маму. Воспитывает двоих детей, пока её муж находится в командировке. И плюс ко всему этому — вынашивает ребёнка для другого человека.

Логан кивнул. Он по-прежнему касался её. Просто сидел рядом и слушал. Ночь за окном была тёмной. Комментаторы бейсбольного матча звучали приглушённо. Гостиная мягко светилась в полумраке.

— И я подумала… а что, если мы будем делать это вместе? Что, если мы с ней начнём использовать весь этот юмор и всё дерьмо, которое с нами случилось, чтобы говорить по-настоящему? Чтобы разговаривать с другими женщинами? Чтобы наконец начать говорить правду? Не знаю, захочет ли она. И найдёт ли на это время и силы. Но мне кажется, это действительно может сработать. Мне кажется, мы могли бы докопаться до чего-то действительно важного.

Лицо Логана озарилось.

— Сделай это, — сказал он как раз в тот момент, когда в дверь позвонили. — Спроси её.

Он поднялся, забрал с крыльца их ужин и снова устроился рядом с ней на диване.

По правде говоря, Николь пришла сюда сегодня, чтобы приготовить какой-то дурацкий салат, вручить Логану нелепый подарок и, может быть, уговорить его переспать с ней немного раньше, чем они договаривались. Вместо этого она сидела полностью одетая, всего в нескольких сантиметрах от него, ела чесночную лепешку, смотрела, как «Маринерс» всухую обыгрывают «Рейнджерс», и позволяла ему понемногу распахивать её сердце настежь.

37

Коробка

Ноябрь, три года назад

— Николь? Ты в порядке?

Она не ответила.

Просто стояла.

Дрожащая, бледная, молчаливая.

Было раннее тихое утро вторника. Где-то половина десятого. И в этом странном внутреннем лабиринте, который соединял сотню с лишним сотрудников «Портер Слоун» с туалетами, слишком тесной комнатой для почты и кладовкой, где хранилось разве что несколько ящиков просроченного крафтового пива, не было ни малейшего намёка на естественный свет. Ни следа холодного серого ноябрьского неба. Ни следа первого калифорнийского дождя. Только несколько десятков метров тёмно-синего ковролина, белые стены, усеянные рекламными плакатами, и питьевой фонтанчик, который никогда не работал.