Лучшая из худших вещей (ЛП), стр. 28
— Нет! — Она толкнула его ладонями в грудь. — Ты купил тот дом для Кайла! Для своей грёбаной работы! Чтобы играть в гольф в своём идиотском летнем лагере для финансовых братанов! Это никогда не было ради меня! С тех пор как мы сюда переехали, всё, что мы делали, было не ради меня! Так хоть раз перестань врать и скажи правду! Скажи, почему ты это сделал! Скажи, почему разрушил нас! И пусть это будет веская причина!
Гейб с силой ударил кулаком о кулак.
— Ладно! Хочешь правду? Я не думал, что это когда-нибудь закончится! Так тебе лучше? Теперь довольна? Вот тебе твой грёбаный ответ! Тебя никогда не было рядом! Тебе было плевать на меня! Всё, чего ты хотела — ребёнок! Ты была моим лучшим другом! Я потерял тебя! Мне тоже было тяжело!
Николь сделала шаг назад.
Кровь застучала в ушах.
Комната расплылась.
Перед глазами остался лишь узкий тоннель.
И в конце него — только он. Мужчина, от которого ей теперь никогда не избавиться.
— Тебе было тяжело? Правда? Тебе?
— Коли, я не хотел…
— Расскажи, как именно тебе было тяжело, Гейб. Больно было? Когда наши дети умирали внутри меня? Когда они выходили из моего тела? Кровь, ткани, плоть — четыре чёртовых раза? Это было так тяжело? Ты вскакивал из-за рабочего стола и чувствовал, как это происходит? Ты хватался за живот, пока твоё тело выбрасывало наружу твою мечту, словно инфекцию? Словно ошибку? Прямо посреди рабочего дня? Пока ты пытался работать? Я даже дозвониться до тебя не могла! Я звонила тебе сотню раз! Где ты был?
— Николь…
— Тебе было тяжело? Когда я делала всё, что говорили врачи, а ничего не менялось? Когда они продолжали умирать? Когда операции делали только хуже? Когда я каждый день ездила на запад города, чтобы мне вливали в вены какую-то дрянь и отключали иммунную систему — просто на всякий случай? Пока ты был в Гонконге, Вегасе или Осаке с Кайлом, занимаясь чёрт знает чем? Это было так тяжело для тебя? Когда я превратилась в научный эксперимент, а ты пожертвовал ради этого всего половиной рабочего дня?
Гейб стоял с закрытыми глазами.
Он разваливался на части.
— Тебе было тяжело, когда врачи наконец сказали, что я никогда не смогу выносить ребёнка, а я повернулась к тебе за поддержкой, и всё, что ты смог — это орать, что они всё испортили? Что это операции сделали меня такой? Что, твой красивый маленький мозг не смог принять, что внутри я была… неисправна? Что такой я была с того самого дня, как мы познакомились, просто ты тогда этого ещё не знал? Что, ты решил, будто я тебя обманула? Думаешь, я сама знала?
— Нет, детка, я…
— Ты обещал! — Она снова толкнула его в грудь. — Ты говорил, что выбрал бы меня при любых обстоятельствах! Что мы будем пытаться столько, сколько потребуется! А теперь это стало твоим оправданием?
— Всё изменилось, Николь. Я не знаю, что сказать. Я не…
— Что именно изменилось для тебя? Кроме того, что я перестала быть идеальной? Кроме того, что не смогла родить тебе троих детей, чтобы ты мог произвести впечатление на своего босса? Кроме того, что я перестала быть вещью, из которой можно было слепить идеальную жену-трофей или что ты там для меня задумал? Что изменилось? Скажи мне!
Он закрыл ладонями рот.
— Ты, Николь! Изменилась ты!
— Я? — Она оттолкнулась от него и вскинула руки к потолку. Сама не понимая как, она уже оказалась на другом конце комнаты. — Всё, чего я когда-либо хотела — быть для тебя достаточной! Никто никогда не понимал, почему ты вообще выбрал такую, как я. А потом у меня наконец появился шанс дать тебе единственное, ради чего, как мне казалось, я была тебе нужна… и я не смогла! Я отказалась от всего и этого всё равно оказалось недостаточно! Я никогда… никогда не смогла бы стать достаточной!
— Коли, смогла бы! Правда смогла бы!
Она молча смотрела на него. Вглядывалась в его маленькие глаза, покрасневший нос, дрожащие руки. Она открыла рот, чтобы продолжить — выплеснуть ему в лицо всё, что ещё оставалось внутри, — в его идеальное, жалкое лицо.
Но не смогла произнести ни слова.
Внутри было пусто.
Комната опустела.
От их истории ничего не осталось.
Они оба медленно сползли на пол, как дети.
Гейб запрокинул голову. Открыл рот, потом закрыл глаза и передумал. Николь даже не попыталась пошевелиться. Они просто сидели, прислонившись к стене, уткнувшись лицами в ладони, со своими глупыми молодыми сердцами — холодными, старыми и разбитыми.
Прошло несколько минут.
А потом, когда тишина стала невыносимой, Гейб протянул руку и притянул Николь к себе. Она безвольно осела в его объятия, как тряпичная кукла. Её горячее, мокрое от слёз лицо само потянулось к той идеальной впадине между его плечом и грудью. К тому самому месту, которое когда-то казалось ей вечностью. Где в первые годы их брака она засыпала почти каждую ночь. Но прежде чем её голова коснулась складок его футболки, прежде чем она успела услышать, как постепенно успокаивается его бешено колотящееся сердце, прежде чем он снова смог удержать её ускользающее тело своими небрежными руками, она резко отстранилась.
— Николь, — сказал он, полуприкрытыми глазами наблюдая, как она поднимается и начинает уходить. — Пожалуйста… не уходи.
Она нашла свои ключи, пересекла комнату и обернулась к нему.
— Я уже ушла, — сказала она.
И вышла за дверь.
28
Начало августа
Следующие десять дней прошли тихо.
Потребовалось время, но Николь всё же смирилась с реальностью.
У неё появился свой маленький распорядок. По утрам она выгуливала Неро, читала книгу и созванивалась с Валери по видеосвязи. Днём находила себе занятие по дому: расставляла специи по алфавиту, меняла фильтр для воды, складывала вещи Гейба в коробку. По вечерам уходила на пробежку — конечно же, на север и никогда по Гринбелту — пока лазурное небо не бледнело почти до белизны. Потом принимала обжигающе горячий душ, надевала пижаму и бесцельно бродила по дому до самого сна.
Когда Мари не уезжала в командировки, после работы она заезжала к ней на ужин. Пока Николь готовила, Мари отправлялась в винную комнату Гейба, выбирала самую дорогую бутылку белого, какую только могла найти, и разливала вино по бокалам. Они садились за кухонный остров, за столик для завтраков или за обеденный стол — дом был тихим, полутёмным и одиноким — и говорили ни о чём. Время от времени Мари откладывала вилку и спрашивала:
— Что ты теперь будешь делать, Ник?
А Николь перекатывала помидор по тарелке и отвечала:
— Не знаю.
Потому что, если честно, кроме того, что в середине месяца ей предстояло сесть на самолёт до Вирджинии, она действительно не понимала, что делать дальше.
И ещё она не понимала, почему отпустить Логана оказалось так больно.
Почему по ночам, лёжа в постели, она всё ещё ворочалась, ожидая знакомого сигнала телефона? Ожидая, что он напишет ей очередную сумбурную, стремительную череду сообщений о биолюминесценции, декоративных камнях или о том, этичны ли кафе с ёжиками. Что он начнёт колотить в её дверь, бросит ключи на пол и притянет её к себе. Что заберётся к ней в постель, проведёт ладонями по её ногам, а носом — вдоль позвоночника. Что коснётся губами её губ, медленно снимет с них остатки одежды, даст ей ещё один шанс, просто войдёт в неё, пока она не перестанет чувствовать что-либо, кроме него.
Она знала лишь одно: теперь всё это уже не имело никакого значения. Всё это было лишь фантазиями.
Из тех, которым уже никогда не позволишь стать реальностью, когда кто-то по-настоящему узнает тебя.
29
Стук сердца
Смотровой кабинет был погружён в полумрак, который разгоняло лишь мерцание экрана жужжащего аппарата УЗИ. Под едва различимыми ламинированными шкафчиками вдоль дальней стены стояло всё, что обычно бывает в клиниках репродуктивной медицины: медицинские контейнеры с гигиеническими прокладками, коробка за коробкой дешёвых бумажных салфеток и фотографии долгожданных малышей, которых нарядили в костюмы щенка, тыкв и пиратов.