Контрольный выстрел (ЛП), стр. 39

— Звучит так, будто ты в этом разбираешься.

Она быстро посмотрела на Харри.

— В швырянии чужих тарелок, — добавил он.

— В каком-то смысле. Докторскую я писала о людях, которые бьют тарелки.

— Да?

— О гистрионном расстройстве личности. HPD. Часто встречается вместе с нарциссизмом. Люди с HPD манипулятивны, ищут внимания и одобрения и легко оказываются в неподходящих отношениях, которые… — Она повернулась к нему и улыбнулась. — …сексуально заряжены.

— Тебя это привлекает?

— Тебя тоже, разве нет?

Улыбка стала шире. Харри не ответил.

— Диссертация по сути была о моей матери. Она была классическим типом HPD. Очень умная и красивая художница, настоящая королева драмы, которая одевалась в цветастые вызывающие балахоны и спала со всеми, кто оказывал ей хоть какое-то сопротивление и связь с кем могла вызвать скандал. Господи, как мой отец, должно быть, страдал, пока длился этот брак. — Она повернулась к нему. — Или как думаешь?

— М-м. Не то чтобы я замечал, когда мы с ним работали.

— Нет, вы с ним, наверное, во многом похожи. Всё держите внутри. Он терпел ради меня и моей младшей сестры, как потом рассказывал.

— Потом?

— Когда мама его встретила, ей казалось захватывающим, что он следователь по убийствам, но по мере того как её круг общения всё больше ограничивался художественной средой, ей стало неловко, что он полицейский. Ей казалось безнадёжно буржуазным не только то, что он полицейский, но и то, что он так и оставался на зарплате рядового сотрудника. Она дорого обходилась, а на своём искусстве зарабатывала немного. Во всяком случае, недостаточно, чтобы оплачивать своё пристрастие к выпивке. Она пропила наш дом. В конце концов отец ушёл — опять же ради меня и сестры. Мы выросли у него. С мамой виделись только изредка, в периоды, когда она более-менее контролировала свою жизнь. Потом она то попадала в психиатрические учреждения, то выходила из них. Думаю, её сломало то, что отец нашёл новую жену. Мама умерла четыре года назад, и знаешь что? Я до сих пор этого не пережила.

— Нет?

— Наверное, звучит безумно, но, когда я росла, я восхищалась ею больше всего на свете. Она ругала меня и сестру за то, что мы ей всё испортили, стояли на пути её художественной карьеры и помешали ей уехать с каким-нибудь фантастически богатым или гениальным мужчиной. Когда она заболела, она использовала нашу жалость как могла. Мы это знали — и всё равно любили её. Папу я тоже любила, но была готова на всё ради нескольких одобрительных слов от мамы. Разве не безумно, как мы устроены?

— Да. У тебя зелёный.

— Спасибо, приятно знать.

Она посмотрела Харри в глаза, прежде чем снова перевести взгляд вперёд и дать газу.

Харри откашлялся.

— Значит, твоя мать довольно часто переходила от одних неподходящих отношений к другим?

— Она давила до тех пор, пока мужчина не капитулировал и, образно говоря, не отдавал ей ключи от своего дома. После этого человек с HPD обычно теряет интерес и идёт охотиться за новым.

— Оставляя предыдущий дом максимально неповреждённым, надеюсь?

— Некоторые так делают.

— Но?

— Но не моя мать. Перед уходом она поджигала дом. Она была пироманкой. Наслаждение, понимаешь.

Она снова рассмеялась, и Харри напряжённо улыбнулся. Если у него и был план этого разговора, то он давно съехал в канаву.

— Я читал в отчёте, что ты присутствовала на допросе Теа Рууд, — сказал он. — Какие-нибудь следы этих HPD-штук там были?

— Потому что она спала с двумя женатыми мужчинами? По моему впечатлению, Теа Рууд — женщина, которая строит карьеру и любит секс. Такое описание подошло бы примерно девяти из десяти мужчин, разве нет?

Харри кивнул.

— Верно.

— Отношения Теи классические, — сказала она и спокойно вывела машину из заноса на крутом повороте. — Если в отношениях один из партнёров состоит в браке, статистически чаще в браке состоит мужчина. Тогда женщину называют разлучницей. Но кто здесь разлучник, если не тот, кто женат? Или нет? — Она повысила голос. — Ты знал, что с тех пор, как такие вопросы начали задавать в шестидесятые, опросы дают логически невозможный результат: у женщин меньше сексуальных партнёров противоположного пола, чем у мужчин? Короче, мужчины завышают число, а женщины занижают. Разве не удручает, что мы всё ещё застряли в культуре двойных стандартов, где промискуитет осуждают только у одного пола? Да и вообще осуждают? Мы должны…

— Здесь, — сказал Харри и указал.

Витт свернула на короткую подъездную дорогу и остановилась за припаркованной чёрной «Тойотой». У края склона, снаружи полицейской ленты, стоял худой мужчина в чёрном. Когда он повернулся к ним, Харри сразу узнал тёмные очки Оззи.

— Знаменитый Харри Холе, — сказал он и пошёл им навстречу. — Я Роберт Брандт.

Мужчина остановился перед Харри, стянул перчатку с правой руки и протянул её. Харри пожал. Витт он руки не подал, ограничившись кивком.

— Сценарист, — сказал Харри. — И священник, как я понял?

— Проповедник. Так может называть себя любой, кто чувствует призвание. То же самое касается сценариста. И следователя, полагаю. Я читал, что ты вернулся в отдел убийств, Холе. Чему мы все, конечно, рады.

— Мы? — спросил Харри.

— Во всяком случае, все, кто хочет, чтобы убийц ловили, — сказал Роберт Брандт и снял тёмные очки. Его широко раскрытые голубые глаза напомнили Харри глаза куклы-чревовещателя.

— Могу спросить, что ты здесь делаешь, Брандт?

Брандт опустил руку, которую явно собирался положить Харри на плечо, тяжело вздохнул и вместо этого указал ею на полицейскую ленту.

— Мы с Антоном были близки.

— Насколько близки?

— Мы знакомы с тех пор, как были подростками и оба собирались стать лучшими режиссёрами мира. Поэтому, думаю, меня и вызвали сегодня на допрос.

— Где ты был, когда услышал об убийстве?

Одна бровь Брандта подпрыгнула, и он удивлённо посмотрел на Харри. Потом устало улыбнулся и перевёл взгляд на Хильде Витт.

— Вот поэтому он такой хороший, верно? Никогда не отдыхает. — Взгляд вернулся к Харри. — Я был в кино. «Вега». Dark Water Хидэо Накаты, если знаете.

— Любишь J-horror? — сказал Харри, разглядывая Брандта. До него начало доходить, где он видел его раньше.

— Следователь, который что-то знает о кино, — сказал Брандт и одобрительно кивнул. — И да, ещё как. Шедевр Накаты, конечно, Ringu, но я считаю, что больше всего учусь на не самых удачных фильмах лучших режиссёров. Обычно именно там ремесло видно лучше всего. Видишь, чего они пытаются добиться, и тебя не отвлекает магия удачного результата. Понимаете?

— В новогоднюю ночь около полуночи где ты был?

— Тоже в кино. «Синематекет» каждый год показывает New Year's Evil. Полный зал: смесь тусовщиков и одиноких бедолаг.

— И ты был...?

— Одинокой бедолагой. И нет, я не встретил никого из знакомых, кто мог бы это подтвердить. Ни там, ни в «Веге».

— М-м. Можешь подробнее рассказать о своих отношениях с Вамом?

— Разве о таких вещах обычно не рассказывают в тёплой комнате для допросов, за хорошей чашкой кофе, двум милым полицейским, которые делают записи?

— Думаю, такая возможность у тебя тоже будет.

Брандт снова посмотрел на Витт.

— Мне нравится этот парень. Он заставляет меня верить, что убийцу поймают.

— Его поймают, — сказала Витт.

— Спасибо, приятно слышать. Антон этого заслуживает. Мы с Антоном не во всём соглашались, и бог знает, как мы ссорились. Но из этих ссор почти всегда рождался кусок хорошего кино. Или по крайней мере кино лучше, чем получилось бы без них. Хорошее кино встречается гораздо реже, чем большинство людей думает: девяносто процентов того, что снимается, — мусор. В том числе то, под чем мне самому приходилось ставить своё имя в качестве так называемого сценариста.

— Так называемого?

— Больно отдавать нечто прекрасное и знать, что это обезобразят, искалечат и неправильно поймут идиоты, а потом в титрах заявят, что эта дрянь — то, что ты написал.