Контрольный выстрел (ЛП), стр. 36
Сана Тарик пожала костлявыми плечами.
— С большинством платформ у нас хорошее сотрудничество. Если это Facebook, удаление может занять пять-десять минут. У соцсетей ведь есть собственные правила, и они многое ловят сами. Но есть и другие платформы, где удаление может занять несколько дней. Как здесь. Видео повсюду и, боюсь, ещё какое-то время будет.
— Но в этом только минусы? — спросил Олег. — Я понимаю: риск подражания, интересы родственников…
— …влияние на свидетелей и присяжных, уничтожение доказательств, — дополнила Сана.
— Да, но разве это не может привести и к тому, что кто-то увидит то, чего не видим мы? Кто-то, кто что-то знает и может дать нам наводку?
— Безусловно. И здесь нам это может понадобиться. Мы изучили каждый кадр и каждый пиксель и продолжим это делать, но пока извлечь почти нечего.
— Расскажи хотя бы, что у вас есть, — сказала Катрине.
Сана Тарик вздохнула.
— Поскольку камера находится на плече, мы оцениваем рост преступника примерно от метра семидесяти до метра девяноста. Это, конечно, исключает не так много, но в любом случае указывает на то, что это мужчина. На то же указывает и размер руки, которую мы едва видим. Тип перчатки определить нельзя. Трудно понять и то, правша он или левша, потому что почти все плечевые камеры сделаны для ношения на правом плече. Рука закрывает слишком большую часть револьвера, поэтому его мы пока тоже не идентифицировали.
— Это «Webley Mk VI», — сказал Харри. — А отражения в окнах машины?
Сана покачала головой.
— Камера наклонена так, что мы не видим ни его, ни саму камеру.
— И звука нет?
— Никакого. Что с его стороны умно. Анализ окружающих звуков часто даёт нам больше, чем изображение. Если микрофон к тому же ловит дыхание снимающего, уже одно это может рассказать о поле, возрасте, весе и здоровье.
— А камера?
— Метаданных, по которым можно было бы это определить, в записи тоже нет.
— OK, — сказал Харри и закрыл блокнот.
Катрине посмотрела на часы.
— У нас сейчас совещание следственной группы, но пока спасибо, Сана.
На выходе Харри остановился и вернулся.
— Ещё одно, — сказал он, и Сана повернулась. — Можешь отправить запись одному человеку?
Голос Черно дрожал в телефоне.
— Нет, не случайно камеру не видно в окнах машины. Это блокинг. Но к-к-кроме того, это же больной человек. Чёрт!
Харри нашёл номер оператора и позвонил ему. Сначала предупредил его и только потом попросил открыть видео, которое прислала Сана.
— Блокинг? — спросил Харри, откинувшись в своём старом офисном кресле, которое вместе со столом чудом нашёл внизу, в Кульверте, и поднял в свой старый кабинет.
— Прости, но дай м-м-мне несколько секунд, — простонал Черно.
— Конечно, — сказал Харри и покатал между пальцами пятинкроновую монету, найденную в ящике стола. Он слышал, как Черно борется со слезами. Ждал. Прислушивался, чувствует ли сам хоть что-нибудь. Что-то — да, но недостаточно, чтобы опровергнуть вывод Эйстейна, сделанный после восемнадцати вопросов из научно-популярного журнала, по которым якобы можно было определить, психопат ты или нет.
Черно прочистил горло.
— Блокинг — это то, как актёры и камера движутся относительно друг друга.
— OK. А теперь стиль? Он тебе кого-то напоминает? Похоже на запись, которую я показывал вам сегодня днём?
— Стиль? Стиль? — Черно повысил голос. — Это т-т-тридцать секунд, где какой-то подонок снимает, как убивает моего режиссёра! Это хорошее ремесло, но это, чёрт возьми, не стиль, я же говорю! Антон мёртв, тебе следовало бы извиниться!
Харри балансировал монету между верхней стороной указательного пальца и нижней стороной среднего. Он знал, что ответил бы молодой Харри Холе: что он может пожалеть о том, что вопросы приходится задавать, но не может извиняться за то, что делает свою работу.
— Извини, — сказал Харри.
Монета со звоном упала на пол.
— Второе, о чём я хотел спросить, — тип камеры. Ты сказал, что смог бы сказать больше, если бы в кадре было движение. А здесь оно есть.
Последовала долгая пауза.
— Алло? — сказал Харри.
— Я снова смотрю запись, — сказал Черно. — Ответ — да.
— Да?
— Да, я могу сказать больше. Это почти наверняка камера «Aaton Minima».
— Насколько наверняка?
— Девяносто процентов. Minima очень узнаваема. Органичная, что ли. Минимальная тряска, движения ровные. Идеальна для одного человека, когда нужно двигаться. И ещё, конечно, у неё эта 16-миллиметровая зернистость.
— Значит, это профессиональная камера?
— Да, ещё бы. Она ведь подешевела после того, как цифровые камеры взяли верх, но теперь цена наверняка снова растёт. Думаю, придётся выложить намного больше ста тысяч — примерно столько она стоила новой.
— Почему?
— Качество. И у неё есть этот особый характер. Плюс их выпустили чертовски мало, так что это редкость.
Харри опустил ноги со стола и выпрямился в кресле.
— Насколько мало?
— Кажется, я слышал, что около пятисот.
Харри почувствовал, как учащается пульс.
— Сколько из них могло оказаться в Норвегии?
— Немного. Я могу поспрашивать, знает ли кто-нибудь кого-то, у кого она есть.
— Нет, — твёрдо сказал Харри. — Не делай этого. Пока мы сами тебя об этом не попросим, OK?
Прошло несколько секунд, прежде чем Черно ответил:
— Понимаю. Вы не хотите будить медведя.
— Но подожди, — сказал Харри. — Если это 16-миллиметровая плёнка, её ведь нужно где-то проявлять?
— Да.
— Это может сделать любой, у кого есть тёмная комната?
— Там нужно немного больше.
— Где это делают?
— Есть частные лаборатории, которые занимаются этим там и сям, всякие киноманы. И ещё я знаю, что здесь, в Яре, где-то хранится старое проявочное оборудование. Из профессиональных коммерческих лабораторий, которые всё ещё работают с 16-миллиметровой плёнкой, в Осло осталось всего несколько, но дешевле и быстрее отправить её в Восточную Европу. Там традиционно были сильны в 16 миллиметрах.
— Почему?
— Длинная история, но, если коротко, они подхватили рынок 16-миллиметрового порно, когда США в семидесятых перешли на 35 миллиметров. Жуткая история. В коммунистических странах это продавали как «сексуальное просвещение».
— OK. Есть лаборатории, которые популярнее других?
— Сомневаюсь, — сказал Черно. — 16 миллиметров, как я уже сказал, не популярны.
Они повесили трубку, и Харри остался сидеть, глядя на полки с канцелярскими принадлежностями. И думал. У психопатов, кажется, пульс редко заметно учащается, так что, возможно, он ещё не пропал окончательно.
ГЛАВА 37.
— Добрый вечер, — сказал Малик Хан, когда они с Сири Хеймен проходили мимо рабочего места Олега по пути к выходу.
— Добрый вечер, — ответил Олег и посмотрел на часы.
Все дела — Хение, Дейл и Вам — теперь формально объединили в одно расследование, руководителем которого стала Катрине. Для Олега это означало не меньше работы — просто задачи стали мельче. Как сегодня: искать владельцев камер «Aaton Minima» 16 мм. Единственные владельцы, которых ему удалось найти через дилеров, находились в Швеции и Дании, и он использовал контакты в Стокгольме и Копенгагене, чтобы исключить эти камеры из расследования. В архивах сайтов по продаже подержанных камер он тоже не нашёл «Aaton Minima». То есть объявления от желающих купить такую камеру были, но никто из них не находился в Норвегии.
Когда он рассказал об этом Харри в реквизиторской, тот предложил поискать в полицейской базе, не поступало ли заявлений о краже камеры такого типа. Харри полагал, что преступник, столь тщательно скрывавший все остальные следы, мог подумать и о том, что камеру можно отследить. Но и там ничего не нашлось. Однако сейчас Олега больше всего беспокоило не это. Ему придётся сказать Хельге, что он больше не руководитель расследования, и при этом объяснить, что это вовсе не обязательно означает меньше сверхурочной работы. Он скажет что-нибудь вроде того, что между такими крупными делами в отделе убийств могут пройти годы и что такое расследование требует полной отдачи от всех. Но тревожило его не содержание лжи, а то, как он её преподнесёт. За всё время их отношений он мог вспомнить лишь один случай, когда солгал ей. Какая-то мелочь; он уже не помнил, о чём именно, помнил только, что она тут же его раскусила, потому что он, по её словам, выглядел глуповато и виновато.