Благие знамения о конце света. Как сделать Омен добрым, стр. 2

– Американского оказалось больше, чем вы ожидали? Вы были удивлены?

– Мне потребовалось на это пара лет. Под поверхностью творились действительно интересные вещи. В итоге приходится сначала разобраться в истории, а потом выяснять, кто откуда пришел, что делал, что происходило в экономике и каковы были культурные особенности, а потом возвращаться к истории. И это, опять же, то, что я пытался включить в роман.

– Сколько у вас детей?

– Трое. Одному только что исполнилось 18, другому – 16, а третьему – семь.

– Двое старших – англичане?

– Ну да. Но у них у всех двойное гражданство. Два комплекта паспортов.

– Думаю, «Песочный человек» изменил весь жанр. Или, возможно, даже создал свой собственный. В любом случае, это очень важно.

– Не знаю, до какой степени. В то время, когда я этим занимался, я очень надеялся, что это изменит что-то в комиксах. Оглядываясь назад, я не думаю, что это слишком много. Это сделало очень много для Песочного человека в том смысле, что комиксы все еще существуют, они все еще продаются по 80 000 экземпляров в год, из года в год в одной только Америке. Но я определенно надеялся, что произойдет то же самое, что произошло, когда я прочитал, что Алан Мур делал в «Болотной твари». Я подумал: «Ну, погодите. Вот кто-то пишет для взрослых и пишет это с такой же фантазией, живостью и глубиной, как и все остальное в любом другом жанре». Я не думал, что хочу написать «Болотную тварь». Я хотел создать такое же, но свое. Будет интересно посмотреть, начнет ли через несколько лет поколение, выросшее на «Песочном человеке», создавать более литературные и более интересные комиксы.

– Я думаю, что это происходит.

– Ну и хорошо.

– То есть, складывается впечатление, что каждый раз, когда выходит новый заметный комикс, его обязательно сравнивают с «Песочным человеком».

– Думаю, это хорошо. Будет очень интересно посмотреть, куда будут развиваться комиксы в ближайшие пару десятилетий. Успех книги Джимми Корригана меня очень воодушевил, как и тот факт, что эта книга получила рецензию просто так. И никто, конечно же, не подумал: «О, мы уже рецензировали комиксы два года назад, нам не нужно рецензировать это». Я подумал, что это действительно хорошо и очень важно.

– Для меня комиксы – это всего лишь носитель. И форму комикса я считаю их самой сильной стороной.

– Куда бы вы хотели их направить?

– Я просто хочу, чтобы это было одним из многих средств. Я хочу, чтобы это было коммерчески жизнеспособным средством, потому что я очень переживаю, что комиксы могут повторить судьбу поэзии. Если их коммерческий успех продолжит падать… Я говорю о поэзии в том смысле, знаете ли, Байрон выпускал стихотворение, и все его читали. Киплинг выпускал сборник стихов, и все его читали, читали стихи, цитировали их друг другу, знали их, и эти вещи читали. В наши дни поэзию пишут очень немногие люди, которые по сути своей увлечены, для очень немногих людей, которые по сути тоже увлечены и хотят видеть, что делают другие. И я сомневаюсь, что есть сборник стихов, выходящий чаще, чем раз в десятилетие, который мог бы финансово поддерживать своего автора, несмотря на премии Гуггенхайма, Пулитцера и все такое. И есть несколько блестящих поэтов, но, в конце концов, все свелось к тому, что любители обмениваются [стихами], и существуют небольшие поэтические журналы, которые другие поэты покупают в надежде, что их стихи попадут в них. Я очень надеюсь, что комиксы не пойдут по этому пути. Думаю, было бы очень печально, если бы комиксы действительно пошли по этому пути. И я вижу, как это происходит. Если читательская база станет достаточно узкой, если комиксы станут чем-то, что создают люди, которые рисуют комиксы, для людей, которые рисуют комиксы… я думаю, это будет печально.

– «Песочный человек» – твой ориентир. Все, что ты делал с тех пор, сравнивают с «Песочным человеком». Что ты думаешь о «Песочном человеке» спустя столько лет?

– Это самое масштабное произведение в моей жизни. Люди говорили, например, о «Звездной пыли»: «Ну, она великолепна, но это не “Песочный человек”». А я отвечал: «Ну, на “Песочного человека” у меня ушло семь лет, в нем 2000 страниц, больше 10 томов, он огромный. Насколько мне известно, невозможно переплести весь “Песочный человек” в одну книгу, потому что он был бы размером с семейную Библию, и его невозможно было бы читать и переплетать. В “Звездной пыли” едва ли 60 000 слов. Почему вы их сравниваете?» [Смеется]

Я доволен «Американскими богами». Они не такие масштабные и сложные, как «Песочный человек», отчасти потому, что на их написание у меня ушло два года, а не семь-восемь. Но, думаю, это первое мое произведение, которое действительно может составить конкуренцию «Песочному человеку».

– Это совсем другое дело. Это большой старый роман. Сколько слов?

– 187 000 слов.

– Считаете ли вы, что это ваша самая важная работа на сегодняшний день?

– Я никогда не уверен до конца, что важно, и не уверен, что авторам положено знать, что важно. И я не уверен, что кто-то может принять решение о важности всего этого лишь спустя долгое время.

1930 год. Вероятно, самым выдающимся английским эссеистом был А.А. Милн. Редактор журнала «Punch», прославившийся своими комедийными эссе и человек, несколько пьес которого шли в Вест-Энде одновременно. Человек, у которого были бестселлеры вроде «The Holiday Round» и уморительные сборники эссе и зарисовок. Один из самых смешных писателей своего поколения и опытный драматург. Несколько месяцев назад я просто из интереса залез на Amazon, чтобы посмотреть, что же из его произведений на самом деле было напечатано. Там оказалось 700 книг: все они, как я видел, были вариантами изданий двух книг о Винни-Пухе и двух сборников детских юмористических стихов. И это все, что нам осталось от А.А. Милна, и он в лучшей форме, чем большинство его современников, чьи имена мы совсем не помним. Я не могу назвать другого величайшего драматурга 1930‐х годов, потому что мы не знаем, кто это был, а если я назову его имя, вы не поймете, о ком речь. Дело в том, что эти две книги детских рассказов и два сборника детских стихов – именно то, что потомки, справедливо или нет, сочли важным напоминанием о деяниях А.А. Милна.

На самом деле, это неправда: есть еще одна книга, по которой мы его помним. Его попытка возродить что-то забытое, которая, опять же, сработала блестяще. До такой степени, что мы даже не знали, что это когда-либо было забыто. Он написал «Жабу из Тоуд-Холла» как пьесу, потому что любил «Ветер в ивах» Кеннета Грэма и был в ярости от того, что ее забыли. Книга Кеннета Грэма вышла и оказалась полным провалом. Две другие книги Кеннета Грэма – «Дни грез» и «Золотой век» – сейчас напрочь забыты. Портреты ребенка в ранние эдвардианские, ранние викторианские времена – были подхвачены и любимы эдвардианцами как прекрасные, сентиментальные портреты детства. Это были бестселлеры Грэма. А «Ветер в ивах» оказался провалом: о нем забыли до такой степени, что А.А. Милн в 1920‐х годах написал эссе, в котором говорил: «Позвольте мне рассказать вам об одной из лучших книг в мире, о которой вы никогда не слышали». Она называлась «Ветер в ивах», и Милн подхватил ее и сделал «Жабу из Тоуд-Холла», театральную адаптацию, которая затем возродила книгу до такой степени, что теперь она считается одной из величайших детских классических произведений. И если я разглагольствую об этом, я также разглагольствую о том, что если бы Милн не был большим поклонником этой книги, нет особых оснований полагать, что «Ветер в ивах» стал бы той классикой, которую мы знаем.

Вполне возможно, что через 100 лет люди скажут: «Знаете того парня, который написал книгу “День, когда я обменял папу на двух золотых рыбок”? Он и все остальное тоже написал?» И люди скажут: «Нет».

– И парень, который написал биографию «Дюран-Дюран».

[Смеется] – Я не могу представить, чтобы это когда-нибудь стало…