Любовь не без улик, стр. 6
…Юля сидела за столом у себя в комнате и упорно пыталась готовиться к экзамену по истории искусства. Учебник был раскрыт, конспекты разложены, карандаши и ручки тут же, под рукой. Даже бумага для шпаргалок, заранее нарезанная и аккуратно сложенная, ждала своего часа. Все вокруг выглядело образцово и настраивало на учебу, но взгляд то и дело соскальзывал с тетрадей на шкаф, со шкафа – в окно, а в окне, разумеется, находилось куда больше интересного, чем на страницах учебника. Мысли путались, а названия эпох и фамилии художников и скульпторов превращались в бесконечный вязкий поток букв.
– Так, билет номер восемь: Моне и Мане. Рождение импрессионизма.
Юля вздохнула и подперла кулаком щеку. Второй рукой лениво стала перелистывать страницы.
– Ну конечно. Два художника с почти одинаковыми фамилиями… И попробуй потом не перепутать, кто писал барышень, а кто – туманы и кувшинки.
Она откинулась на спинку стула, покрутила карандаш между пальцами, проверила телефон, вздохнула и снова перевернула страницу. На ней была репродукция картины Клода Моне «Прогулка. Дама с зонтиком».
Юля наклонилась ближе. Взгляд зацепился за легкую фигуру девушки, за колышущееся белое платье. Казалось, еще секунда – и женщина шагнет вперед, трава под ее ногами зашуршит по-настоящему, а зонтик унесет порывом ветра. А небо… Небо было не просто ровным фоном, оно дышало, двигалось, жило своей собственной жизнью, разбитое короткими мазками кистью.
Юля резко отодвинула стул, поднялась и направилась к небольшому старому серванту, который достался от предыдущих владельцев квартиры и едва не уехал на помойку. В свое время она уговорила его оставить, перекрасила в изумрудно-зеленый, и с тех пор шкаф получил вторую жизнь и право хранить ее маленькие сокровища.
Девушка открыла дверцу и достала с полки коробку со всякой всячиной. Внутри вперемешку лежали билеты с особо значимых мероприятий, засохшие веточки цветов, обрывки бумаги с разными набросками, ее первые рисунки и поделки, которые когда-то хранила мама. И те самые черно-белые старинные фотографии, купленные пару дней назад на ярмарке.
Взяв пачку фото, Юля вернулась за стол. Она подвинула лампу так, чтобы мягкий уютно-желтый свет падал прямо на снимки, и осторожно разложила их перед собой.
На первом фото был заснят, скорее всего, рынок зимой. Торговые ряды тянулись плотной линией, прилавки ломились от корзин и ящиков, женщины в платках и длинных юбках торговали, мужчины в жилетах и шляпах что-то оживленно обсуждали. В кадре чувствовался шум: голоса, звон монет, скрип телег. Фотография была немного смазана, но от этого казалась только живее, как если бы жизнь не хотела замирать даже ради секундного фото.
На втором фото было уже лето, и в очертаниях безошибочно угадывался Аничков мост. По каменной мостовой неторопливо катились кареты, а вдоль перил прогуливались дамы с зонтиками и господа в сюртуках. Сцена выглядела удивительно цельной и спокойной, будто город на мгновение замер, позволив себя запомнить именно таким: без спешки, без суеты, в мягком солнечном свете. Юля даже подумала, что вдруг она на этих ретро-снимках увидит Пушкина или Гоголя. Это был бы фурор! Никому не нужные карточки с ярмарки стали бы культурной ценностью!
Взгляд переместился к третьему снимку, и Юля замерла. С фотографии смотрела та самая девушка с зонтиком. В ее глазах было что-то настораживающе осознанное, словно незнакомка знала, что когда-нибудь ее будут разглядывать вот так, поздним вечером, при свете настольной лампы, и именно Юля Синица. От этой мысли по спине пробежал легкий холодок.
Юля взяла фото в руки и перевернула. Из надписей – только название салона, где сделали фото, больше ничего. От досады она хмыкнула: все же надеялась, что кто-то оставил послание, пожелание, написал имя или инициалы. Ну хоть что-нибудь, чтобы понять, кто эта девушка!
Но, впрочем, отсутствие пометок было вполне объяснимо. В девятнадцатом веке фотография была дорогой и почти торжественной вещью, которую мог позволить себе далеко не каждый. Ее берегли, хранили в рамках, передавали от поколения к поколению. Конечно, кто-то мог и подписать фото, но было это редким явлением, а массовая привычка фиксировать имена, даты и истории пришла позже, в двадцатом веке, когда фотография стала обыденностью.
В дверь тихо постучали, и почти сразу в комнату заглянула бабушка.
– Юлечка, ты весь вечер сидишь над книгами. Глаза ведь не казенные, – мягко сказала она и тут же заметила разложенные на столе фотографии. – Ой, а это что у тебя там?
Она подошла ближе и привычным движением натянула на нос очки, которые всегда носила на веревочке на груди.
Юля вздохнула.
– Купила старые фото на ярмарке. А теперь вот думаю – и зачем? Что с ними делать? Куда их пристроить? Правильно Егор говорил…
– Ну вот еще. Ты дала чьей-то памяти вторую жизнь, разве этого мало? У нас вон сколько старых снимков. Моей молодости, родителей твоих, каких-то дальних родственников, которых ты и не видела никогда. Даже с похорон есть снимки, никогда не понимала эту моду фотографировать в гробах… Помнишь снимок, где тетка Люда и тебя поставила рядом? Жуть. – Бабушка поморщилась. – А кому фотографии нужны будут, когда нас не станет? Кто их смотреть будет? Никто. Сейчас все в телефонах да в компьютерах. Потеряется – и будто не было ничего.
Юля кивнула. Бабушка взяла фото с девушкой.
– Ох, какая хорошенькая, – протянула она. – На тебя похожа.
– На меня? – удивилась Юля и улыбнулась.
– Очень даже, – кивнула бабушка. – Только ты в морковный волосы красишь. А так – одно лицо.
– Бабушка, – засмеялась Юля. – А может, она тоже рыжая. Фото-то черно-белое.
– Нет, – уверенно отрезала бабушка. – У нее волосы темные. Шатенка она. Глаза карие. Уж я-то в черно-белых снимках понимаю.
Юля скептически приподняла бровь.
– И помада у нее зеленая, – добавила бабушка как ни в чем не бывало. – А щечки, скорее всего, голубоватые. Но точно румяна у нее не розовые, а холодные.
– Зеленая? Голубоватые? – Юля даже подалась вперед. – Бабушка, ты сейчас серьезно?
– Конечно, серьезно. В эпоху черно-белого кино часто использовали зеленую помаду, для контраста, – со знанием дела заявила бабушка. – Как и голубые румяна. Эх вы, ничего-то вы не знаете, молодежь.
– Но она же не актриса кино.
Бабушка прищурилась и снова посмотрела на снимок.
– Да? А почему тогда она почти на всех фотографиях есть? Наверняка снимали какую-то серию.
Юля замерла. Потом резко развернулась к столу и схватила снимок с Аничковым мостом. В дальнем углу кадра, почти теряясь среди прохожих, стояла фигурка с зонтиком.
Она поднесла фотографию ближе, затем зажмурилась на секунду и снова всмотрелась. Ошибки быть не могло. Та же аккуратно собранная прическа, тот же зонтик с едва заметным цветочным узором и кружевной каймой.
Внутри поднималось странное щекочущее чувство: не страх, а азарт и почти детский восторг. Она торопливо взяла следующий снимок со сценой на рынке. Между лавками у бочек с соленой рыбой и мешков с мукой снова была она. В длинном теплом платье, накинутой шали и аккуратных ботинках, слишком легких для суровых зим того времени. И тот же самый сложенный зонтик в руках, который был совершенно не к месту.
– Офигеть, – прошептала Юля. – Блин, бабушка, кажется, я купила какие-то необычные фотки. Ладно, тогда и денег не жалко на них.
– Ну вот видишь, – улыбнулась бабушка. – Теперь будешь гадать, чья это была дочь или супруга. Видно, очень любила фотографироваться.
Она вдруг спохватилась и всплеснула руками:
– Ой, у меня же чайник на плите! Не засиживайся, Юлечка. Уже поздно, а утром экзамен.
Юля кивнула, пожелала бабушке доброй ночи и снова вернулась к фотографиям. Она перебрала их все еще раз медленно и внимательно. Из одиннадцати снимков на восьми была она – незнакомка с зонтом. В разное время года, в разной одежде, в разных частях города, но сомнений не оставалось: одна и та же девушка.