Вирджинец: Всадник равнин, стр. 4

— Оно вон там, во дворе, сэр, — пояснил он серьёзно, но с сильным южным выговором. Внутреннее веселье, казалось, часто усиливало местный колорит его речи. В другое же время в ней почти не было ни особого выговора, ни грамматических огрехов.

Справа от меня стояло корыто, скользкое от мыльной воды; над одним его концом на ролике висела тряпица самого удручающего вида. Вирджинец схватил её, и она сделала на ролике один полный оборот. Ни сухого, ни чистого дюйма на ней было не сыскать. Он снял шляпу и просунул голову в дверь.

— Ваше полотенце, мэм, — сказал он, — пользуется слишком большим успехом.

Вышла она — миловидная женщина. Взгляд её на миг задержался на нём, затем с неодобрением скользнул по мне, затем вернулся к его чёрным волосам.

— Норма — одно в день, — сказала она очень тихо. — Но раз уж вы такие привередливые...

Она закончила фразу, убрав старое полотенце и подав нам чистое.

— Благодарю вас, мэм, — сказал ковбой.

Она ещё раз взглянула на его чёрные волосы и, не сказав больше ни слова, вернулась к своим гостям, ужинавшим в доме.

В корыте стояло ведёрко, почти пустое; он наполнил его для меня из колодца. В корыте плавал ещё чей-то кусок мыла, но я взял своё. И затем в жестяном тазу смыл, насколько сумел, дорожную грязь. Немного мне удалось привести себя в порядок у этого первого в моей жизни умывального корыта, но пришлось довольствоваться этим, и я сел ужинать.

Консервы — солонина. И один из моих соседей по столу сказал о ней сущую правду:

— Как вцепился я в неё зубами, — заметил он, — думал, гамак жую.

Кофе у нас был странный, и сгущённое молоко; а мух я не видал более никогда в жизни. Заговаривать я не пытался: никто в этих краях не выказывал ко мне расположения. По какой-то причине — моя ли одежда, моя ли шляпа, мой ли выговор — я, сам того не желая, обладал секретом отталкивать людей с первого взгляда. И всё же я преуспевал больше, чем сам понимал: моё строгое молчание и внимание к солонине выгодно отличало меня в глазах ковбоев за столом от чересчур говорливых коммивояжёров.

Появление Вирджинца вызвало недолгое молчание. Он сотворил чудеса с умывальным корытом и как-то умудрился почистить одежду. При всей грубости своего наряда он теперь выглядел опрятнее всех нас. Он кивнул нескольким ковбоям и молча принялся за еду.

Но молчание — не родная стихия коммивояжёра. Средняя рыба способна дольше пробыть без воды, чем эта порода людей — без разговора. Один из них поглядел через стол на серьёзного, в фланелевой рубахе Вирджинца, изучил его и пришёл к неосторожному выводу, будто понимает своего человека.

— Добрый вечер, — бойко сказал он.

— Добрый вечер, — сказал Вирджинец.

— Только что в город? — продолжал коммивояжёр.

— Только что, — учтиво подтвердил Вирджинец.

— Скотоводство идёт бойко?

— Да так, сносно. — И Вирджинец взял ещё солонины.

— Аппетит-то, вижу, у вас бойчее скотоводства.

Вирджинец отпил кофе. Тут же миловидная хозяйка, не дожидаясь просьбы, наполнила ему чашку снова.

— Кажись, мы уже встречались, — заявил коммивояжёр далее.

Вирджинец бросил на него короткий взгляд.

— Разве нет? Разве я вас не видал где-то? Гляньте на меня хорошенько. Вы ж в Чикаго бывали, а? Гляньте получше. Айки помните, нет?

— Не припомню что-то.

— Вот видите! Я ж знал, что вы в Чикаго бывали. Года четыре-пять назад. Или, может, два года. Мне время без разницы. Но лицо я не забываю никогда. Да, сэр. Мы с ним у Айки и встречались, точно.

Этот важный факт коммивояжёр объявил всем присутствующим. Нас призвали в свидетели того, как убедительно он доказал старинное знакомство.

— Тесен свет-то, а! — воскликнул он самодовольно. — Раз встретишь человека — непременно снова на него наткнёшься. Это уж точно. Не байка это трактирная.

И взгляд коммивояжёра доверительно обвёл всех нас. Я задумался, не достиг ли он той высшей степени совершенства, когда человек начинает верить собственной лжи.

Вирджинца это, похоже, не занимало. Он невозмутимо ел, пока наша хозяйка сновала между столовой и кухней, а коммивояжёр разливался соловьём.

— Да, сэр! Заведение Айки, у самых скотных дворов, там все скотопромышленники бывают, кто себе цену знает. Вот там. Может, три года прошло. Мне время всегда было без разницы. Но лица! От лиц я никуда не денусь. Взрослые ли, дети, мужчины, женщины — раз увижу, из памяти не выкину, хоть озолоти меня, хоть по пять долларов за лицо плати. Белые, я про белых. С неграми там или с китайцами — этот номер не пройдёт. А вы белый, всё в порядке. — Коммивояжёр внезапно вновь адресовал этот высокий комплимент Вирджинцу. Ковбой достал трубку и медленно её растирал. Комплимент, казалось, ускользнул от его внимания, и коммивояжёр продолжал.

— Уж я-то отличу белого человека что у Айки, что тут, среди полыни.

И он подкатил сигару к тарелке Вирджинца.

— Продаёте, значит? — осведомился Вирджинец.

— Товар первый сорт, друг мой. Гаванская обёртка, лучшее табачное предложение за пять центов, какое только сыщешь. Берите, пробуйте, прикуривайте, смотрите, как горит. Вот. — И он протянул пучок спичек.

Вирджинец бросил ему монету в пять центов.

— Да что вы, друг мой! Только не от вас! Не после Айки-то! Я вас не забыл. Понимаете? Я сразу ваше лицо признал. Понимаете? Точно вам говорю. Видал я вас в Чикаго, факт.

— Может, и видали, — сказал Вирджинец. — Я иной раз до того беспечен насчёт того, на кого гляжу.

— Ну, чёрт побери! — воскликнул тут немецкий коммивояжёр весело. — Я есть совсем разочарован. Я так надеялся сам ему что-нибудь продать.

— И не мечтайте, — заметил американец. — Он для меня слишком здоровый. Я его с первого взгляда списал.

Вот теперь стало ясно: именно на койку американского коммивояжёра нацелился Вирджинец. Этот был человеком разумным и говорил меньше своих собратьев по ремеслу. Я почти не сомневался, кто в итоге будет спать на этой койке; но самый способ, каким это устроится, занимал меня теперь ещё сильнее.

Вирджинец добродушно поглядывал на свою намеченную жертву и обронил пару замечаний о патентованных снадобьях. В них, полагал он, водятся немалые деньги — при толковом-то управляющем. Жертва была польщена. Никто больше за столом не удостоился от рослого ковбоя такого внимания. Тот отозвался, и между ними завязалась приятная беседа. Я не догадывался, что гений Вирджинца уже трудится вовсю и что всё это — часть его дьявольской стратегии. Но Стив, видно, догадался. Ибо пока несколько из нас ещё доедали ужин, этот шутливый наездник, покончив с лечением копыт своей лошади, просунул голову в дверь столовой, окинул взглядом то, как Вирджинец завлекает свою жертву в разговор, громко заметил: «Проиграл!» — и захлопнул дверь снова.

— Что он там проиграл? — осведомился американский коммивояжёр.

— А, не берите в голову, — протянул Вирджинец. — Он из тех недоумков, что бегают туда-сюда, двери хлопают. Мы его безобидным зовём.

— Что ж, — оборвал он себя, — пойду, пожалуй, покурю. У вас тут не разрешается? — Это он адресовал хозяйке, с особой мягкостью. Она покачала головой, и глаза её проводили его до самой двери.

Оставшись один, я поразмыслил ещё немного о своём ночлеге и выкурил сигару для утешения, прохаживаясь туда-сюда. Гостиницей то, где мы ужинали, назвать было нельзя. Гостиницы в Медисин-Боу, похоже, вовсе не было. Но рядом с харчевней располагалось то самое помещение, где, по словам Стива, все койки были заняты, и я отправился взглянуть сам. Стив не солгал. Это была одна-единственная комната с четырьмя-пятью койками и решительно ничем более. И глядя на эти койки, я почувствовал, что моя печаль оттого, что мне не спать ни на одной из них, заметно поубавилась. Спать одному в такой не соблазняло, а уж что до этого местного гостеприимства, этого «подселения»...

— Что ж, они нас опередили. — Это Вирджинец стоял у моего локтя.

Я согласился.

— Застолбили свои участки, — добавил он.