"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1091

Солнце садилось в чистую воду — штурманы обещали на завтра ясно, и запад стоял жёлтый, промытый, без единой помарки. Сигнальщик увидел их первым — на самом обрезе горизонта, в закатной желтизне, там, где вест.

— Дымы на весте! Много…

Он не доложил счёт. Дымы не считались. Они шли не столбами — грядой, сплошной низкой грядой, от зюйд-веста до норд-веста, словно за горизонтом медленно горела чужая страна. Того вёл всё, что у него оставалось: линию, крейсера, старьё, угольщики — весь Соединённый флот, всю Японию, сколько её держалось на воде. По чужим расчётам, читанным мною в другой жизни, этих дымов здесь быть не могло — как и наших колонн, стоявших им навстречу на выбранной нами воде.

Я поднял дивизиону сигнал первой боевой ночи и, пока фалы выбирали до места, успел подумать, что Вера просила не отвечать — только вернуться. Луна поднималась за кормой, всё ещё почти полная, и дорожка от неё стелилась по нашим кильватерам. Впереди, на весте, было темно.

Дивизион вытянулся в ночь.

Глава 17

Расписание

Ночь дивизион отстоял впустую: дуга на весте, смены по четыре часа, ни одного чужого силуэта. Того не послал вперёд ничего — нечего было посылать. К четырём утра, когда небо над остом начало отделяться от воды, Одинцов снял с трубки последнюю перекличку чужих станций и доложил, что искра стала громкой, как соседский разговор через переборку. В половине шестого дозорный крейсер Энквиста поднял на фалах то, чего ждал весь флот: «Вижу неприятеля».

Никто не побежал. По кораблям отслужили молебны — короткие, походные. На «Сторожевом» служить было некому; на баке собрались свободные от вахты, и старший из комендоров, тот грамотей, что зимой читал вслух газеты, прочёл по памяти «Спаси, Господи, люди Твоя» — не пропев, проговорив, как читают присягу. Потом боцман сказал «будя» — и бак опустел в полминуты: пары держать надо. Команда дозавтракала; кок, надевший чистое ещё с вечера, разлил чай по второму разу, не жалея сахара. Лобов драил медь так, словно от неё зависела меткость.

Обход я начал с носа и вёл медленнее, чем следовало, потому что искал, к чему придраться, и не находил: шланги лежали разнесённые и присоединённые, койки убраны в сетки ещё до молебна, а у носового аппарата стоял Сизов и трогал то же, что трогал вчера, позавчера и всю прошлую неделю. Напоследок я зачем-то поправил чехол на компасе, постоял ещё минуту, глядя, как под ветром провисает и снова натягивается пустой сигнальный фал.

Дымы на весте больше не были грядой. За ночь они разложились на колонны, и штурманы с дальномерщиками разбирали их, как чужой почерк: главные силы — одной линией, броненосные крейсера — уступом к зюйду, лёгкая мелочь — веером впереди. Того шёл на встречу, которую сам не выбирал, и шёл красиво. Миноносных же дымов в чужом ордере не было вовсе: ни завесы, ни разведки. Ночью работать предстояло только нам.

В седьмом часу «Петропавловск» заговорил флагами.

Порядок боя, о котором спорили в каютах два месяца, Макаров уложил в семь подъёмов.

Сигнальщик выкликал, штурман листал свод, мостик молчал.

— Первый! — Сигнальщик выговаривал флаг за флагом по складам.

Штурман придержал страницу большим пальцем.

— Линия. Двумя колоннами до развёртывания.

— Записал, — сказал я.

Фалы на флагмане пошли вниз. По мателотам побежало репетование.

Второй ждали минуты три.

— Головной — «Петропавловск». Вторую колонну ведёт «Суворов».

Огарёв хмыкнул. Своей строки не было.

Третий.

— Дистанция в линии.

Штурман назвал её.

Дистанция стояла артурская. Короче балтийской привычки на целый кабельтов.

— Они так не ходили, — сказал я.

— Не ходили, — согласился Огарёв.

— Год не ходили.

Теперь им предстояло весь день дышать друг другу в затылок. К полудню кто-нибудь не удержит ход. Задний нажмёт. Линия начнёт гулять.

Это я видел в Артуре.

— Так доложите, Андрей Николаевич, — сказал Огарёв.

Я не доложил.

Причина нашлась сразу и была хороша: расписание подписано, флот уже репетует, и лезть к флагману с поправкой к строю линии — не моё дело и не мой час. Причина была хороша.

Настоящая была проще. Я артурец среди балтийцев. Год объяснял всем, как надо. Восьмой подъём от себя лично — и я тот самый умник из Артура.

— Не буду, — сказал я.

Огарёв опустил бинокль.

— И не надо. Вы про навал думаете. Адмирал, я полагаю, про дым.

— Что про дым?

— Сомкнутая линия короче. — Он показал подбородком на вест, где ещё ничего не дымило. — К полудню там будет по клотик своего. С хвоста флагмана не разберут. А в сомкнутой — разберут.

Крыть было нечем. Навал никуда не девался — но крыть было нечем.

Четвёртый.

— Крейсера Энквиста — на охват хвоста.

Пятый.

— Отряды миноносцев первой эскадры. При линии.

Первой эскадры. Не сводного дивизиона. Огарёв на меня не посмотрел.

Шестой.

— Транспорты и госпитальные — на ост. Конвой малый.

Фалы опустели.

Они стояли пустые дольше, чем стояли до сих пор. Штурман закрыл свод на пальце и палец не вынул. Внизу, на юте, стихла медь под тряпкой Лобова.

Потом пошёл седьмой. Он был короткий, как выдох.

«Дивизиону — за нестреляющим бортом. Беречь ход. Ваш час — по сигналу».

— Слово в слово, — сказал Огарёв, читая фалы в бинокль. — Ни раньше, ни позже.

Я перечитал свой подъём дважды, как перечитывал когда-то первый офицерский патент. «Беречь ход» значило: вы — деньги, которые тратят один раз. Год назад я выпрашивал у штаба каждый выход; теперь мой дивизион стоял в боевом расписании флота отдельной строкой, и строка была последней. Я передал по смене: ход экономический, машины беречь, аппараты закрыть чехлами от осколков, командам — отдыхать повахтенно. Слово «отдыхать» на палубах приняли как шутку.

Флот перестраивался из походного ордера в боевой час с четвертью. Я смотрел на перестроение, в которое положил год: колонны сжимались, транспорты с «Камчаткой» оттягивались на ост под малым конвоем. Единственная заминка вышла у «Осляби»: он принимал своё место в линии со второго захода. Заминку съели за три минуты, и линия закрылась.

Одинцов, стоявший рядом, проводил «Ослябю» взглядом и сказал негромко:

— Высокий борт. Такой днём виден дальше всех.

Я не ответил — записал в тетрадь время, когда «Ослябя» закрыл строй.

Линии легли на сходящиеся курсы к девяти.

По флоту, почти разом, пошли вверх боевые стеньговые флаги — Андреевские, на обе стеньги, а где и на гафель, чтобы было чему остаться, если собьют первый. От этой белизны с синими крестами над серыми башнями у меня свело горло. На юте кто-то из комендоров молодым голосом сказал «красота-то какая», и никто его не одёрнул.

А потом сигнальщик доложил про «Микасу».

— На головном ихнем… флаг какой-то не по своду. Один, под самым клотиком.

Я взял бинокль и увидел его сам: четыре клина, сходящиеся вершинами в середине полотнища, — жёлтый сверху, красный снизу, чёрный к мачте, синий по ветру. Буква «Z», поднятая одиночно. Пальцы сами прошлись по кольцу окуляра, хотя резкость стояла верная. Я знал этот флаг. Я читал о нём в другой жизни — о том, как он взлетел над этим же кораблём в проливе, где всё решилось за один день; в той истории его потом вышивали на юбилейных платках и печатали в учебниках. «Судьба империи зависит от исхода этого сражения. Пусть каждый исполнит свой долг».

Судьба его империи действительно зависела от этого дня: вся вчерашняя штабная выписка, с её колонками и подчёркнутой карандашом строкой про рис, шла сейчас на нас в кильватерной колонне со скоростью пятнадцать узлов. Я подумал, что в этом сражении у противника флаг честнее нашего оптимизма.

— Что за флаг, Андрей Николаевич? — Огарёв не отрывался от своего бинокля. — В своде такого нет.

— В их своде есть, — ответил я ровно. — Каждому исполнить свой долг. Что-нибудь в этом роде.