"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1081

— И этой разницы ему хватит, Зиновий Петрович. Он возьмёт вам голову. Будет бить головных по очереди. Ваш хвост пойдёт следом и будет смотреть.

— На чистой воде голову так не берут.

— На чистой воде берут только так. — Карандаш стукнул по Эллиотам. — Он идёт туда, где вода за него. Всегда шёл.

— Он идёт, куда прикажет уголь.

— Уголь у него дома.

— Уголь у него дома, а бой ему нужен здесь. — Рожественский снял руку с карты. — Остров ему не нужен, Степан Осипович. Ему нужны мы. Он придёт туда, где мы.

— Значит, выберем, где мы.

Они замолчали оба. Одновременно.

— Лейтенант.

Я не сразу понял, что это мне.

— Лейтенант. — Макаров не обернулся. — Ночная видимость у Эллиотов в июне — сколько?

Меня втянули в спор справочником, на полминуты. Я отвечал обоим сразу и смотрел в карту, чтобы не выбирать, на кого смотреть.

— В ясную лунную ночь миноносец берут глазом с восемнадцати кабельтовых. В пасмурную — с восьми. В дождь — с четырёх. Мгла от воды ложится под утро и держится до солнца.

— Откуда цифры? — спросил Рожественский.

— Считали, ваше превосходительство. Осенью, у Эллиотов.

Обе пары глаз на секунду сошлись на мне.

Меня спросили. Меня спросили при Рожественском. И я добавил от себя половину фразы:

— Восемь кабельтовых, ваше превосходительство, — это значит, что ночью у Эллиотов мы найдём не его, а друг друга.

— Цифры, лейтенант.

Макаров не поднял головы от карты и не повысил голоса.

Я замолчал. Папка под локтем стала тяжелее, чем была минуту назад.

— Восемь кабельтовых, Зиновий Петрович. Слышали? В пасмурную — восемь. — Карандаш вернулся на Эллиоты. — На восьми ваша линия слепа. На восьми зряч я.

— На восьми, Степан Осипович, ваши миноносцы его сами не найдут. Их надо навести. Значит, всё равно линия.

— Значит, всё равно линия. Только моя вода.

Потом обо мне забыли.

Я услышал начало — «у Эллиотов…», «нет, мористее, где ему не помогут берега…» — и не услышал конца: меня отпустили к отряду, и место будущего боя осталось там, в каюте, между двумя парами старых рук на одной карте.

Я сошёл с «Суворова», когда закат уже лёг на воду. Сигнальные фалы флагмана работали не переставая: флоту — ордер, курс, места; завесе — три смены, дуги на весь горизонт. Катер шёл к отряду долго, четверть часа между двух флотов, и всё это время я сидел на кормовой банке, положив папку на колени, и смотрел, как закат идёт по бортам с норда на зюйд: сперва он лёг на артурские заплаты, потом на чёрные океанские борта «бородинцев», а когда солнце ушло под воду, все сорок с лишним кораблей на этой воде сделались одинаково серыми.

На «Сторожевом» механик ждал меня у трапа. В руках он держал дивизионную ведомость поломок — ту, что раз в неделю уходила наверх.

— Правый упорный, ваше благородие. Прихватило. Переборка с заливкой.

— Ход?

— Полный дам. Самого полного не дам до утра.

— К утру?

— К утру дам.

— Чем?

— Своим. Шабрить всю ночь. Четверо.

Он ждал, держа ведомость у бедра. Просить он больше ничего не стал.

— В дивизионную вписывать? — спросил он наконец. — Или своими средствами?

Счёт похода — шесть человек на восемь тысяч миль — Рожественский помнил наизусть. Считали его по таким вот ведомостям.

— Своими средствами.

— Есть своими средствами.

Он сунул ведомость под мышку и полез в люк, к своим четверым. Правый упорный в неё не попал.

В третью смену этой ночи я свёл сборные звенья — артурский «Сокол» ведущим, балтийские «бэшки» и артурские дозорные вперемешку, — и развести их по дугам надо было до темноты, а книги у них были разные: артурцы держали зимние добавления школы, балтийцы — балтийскую привычку.

Первый же сигнал «Сокола» на разводку встал у крайней «бэшки» колом: она отрепетовала половину, замолчала и подняла запрос — то есть честно доложила на весь горизонт, что не поняла. До темноты оставалось сорок минут.

Повторять по букве с «Сокола» не стали. Их сигнальщик — фамилии его я так и не узнал — вылез на крыло мостика, поднял руки над головой и показал ими то, чего нет ни в одном своде: сперва на левую дугу, потом за собой. Двумя движениями, крупно, как показывают в шлюпке гребцу, который не слышит из-за ветра.

«Бэшка» переложила руль раньше, чем отрепетовала.

Первая эскадра втягивалась в общий ордер поотрядно, старики Небогатова уступали ей место с торжественностью, которой от них не требовал никто; «Баян» встал к завесе — сторожить сторожей.

У себя в каюте я снял с переборки отрядную карту — ту, с одной-единственной точкой в Жёлтом море, к которой мы шли от самого Артура: через Чифу и лавку без вывески, через шаньдунскую завесу, через уголь мёртвого «Манджура», через камраньские сутки и минную банку Ван-Фонга. Я сложил её по старым сгибам и убрал в стол.

«Сторожевой» занял своё место на левой скуле строя. С мостика было видно, как в сумерках по всей воде, до горизонта и за него, встают тени русских кораблей — без единого огня, одним курсом. Пятнадцать броненосцев. Крейсера. Завеса в три смены.

Где-то на осте, за чертой горизонта, лежал в темноте человек с сильной станцией и молчал: вторые сутки его искра не давала ни знака.

Впервые с начала этой войны в этом море было тесно от русских кораблей.

Глава 12

Сборная без языка

Эллиоты встретили объединённый флот тем же серым ветром, каким год назад провожали артурские тралы.

Острова обжились: угольные склады, пристани, брандвахта у входа — за месяц до нашего прихода сюда перебралось всё плавучее хозяйство Артура, и теперь на внутреннем рейде стояло столько железа, что чайки садились отдыхать на воду за неимением свободного берега. Флот сплавывался.

У «Камчатки» стучали молотки — «Блестящий» обрастал новой стеньгой и новым железом; госпитали стояли во внутренней гавани, и «Орёл» с «Костромой» впервые за поход жгли свои гирлянды без вреда.

Пятнадцать броненосцев учились ходить одним телом. Единый эскадренный ход вывели опытом за трое суток: двенадцать узлов — потолок, выше которого старики Небогатова начинали дымить чёрным и отставать, а машины «бородинцев» — греться от непривычно малых оборотов.

У угольной баржи я слышал, как артурский боцманмат учил балтийского: «Вы уголь грузите, будто начальство ждёте. А надо — как на пожаре». Балтиец разогнулся и ответил без злобы: «А ты, земляк, воюешь, как на пожаре. А пожара-то ещё нет».

Отдельной войной шла очередь на чистку днищ: артурский док броненосцев не вмещал — крейсера ещё влезали, пятнадцати гигантам оставались кессоны да водолазы. Кессонную команду Артура, самую опытную на Востоке после года подводных заплат, делили по часам, как делят воду в осаждённой крепости; «бородинцы» скребли обрастание водолазами прямо на рейде, и вода вокруг них к вечеру зеленела от соскобленной травы.

В первый же день эволюций я отводил свою завесу к весту — и не отвёл.

На «Полтаве» пошли флаги, строй ждал, флаги стояли. Дежурный офицер взял книгу — не ту, взял вторую: три свода висели на одних фалах — артурский, балтийский и зимние добавления, и каждый читал своим. «Полтава» отрепетовала «поворот все вдруг» как «стать на якорь» — и стала посреди строя.

Задний мателот покатился вправо, следующий — влево, кто-то дал задний ход; по фалам пошли ответы, и на флагмане их разбирали не по той книге, по какой поднимали. Полчаса объединённый флот России распутывался, как обоз на переправе.

Мимо «Петропавловска» я прошёл в полукабельтове. Макаров стоял у обвеса без единого движения.

Я отвернулся к своим.

Мои так не путают. У моих один свод и год ночей.

Моя дуга прикрывала теперь оба флота, и на вопрос «чей вы, Маринин» я честно не знал ответа.

Ответ пришёл сверху.

Двадцатого мая, с утренним докладом, флаг-капитан вручил мне бланк — ветер под тентом рвал его из пальцев, и держать пришлось двумя руками, как фал. По лицу флаг-капитана я понял: читали уже все, кроме меня.