"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1062

По телеграфу я отбил в Артур условленное и скучное: «Прибыли благополучно грузы приняты следуем далее». Всё живое поехало дальше с нами — в голове, как и было велено. Кроме одного. Историю про лодочников я не мог везти три недели в голове: она была нужна Макарову теперь, пока его тралящие пароходы каждый день ходят моими зимними тропами. Я сел за консульский стол и просидел час. Шифр съедал слова и оставлял столбцы цифр; вышло коротко. Тропы известны противнику. Проводников убирают с февраля. Троих нет.

Троих. Я заглянул в книжку Одинцова: имена там стояли — записанные с голоса, русскими буквами, как их расслышал мичман. Молодой с бельмом. Сосед с семьёй. Тот, что ушёл к тестю. Зимой мы не спрашивали имён; теперь имена были, и шифр брал их по буквам, буква за буквой, распухая на пол-листа. Я поставил «трое».

— Оказией, — сказал я, отдавая лист. — Морем, на Квантун, в руки флаг-офицеру. Не проводом.

Консул принял лист, не читая, и спрятал так буднично, что стало ясно: не первый лист прячет.

— Кто повезёт?

— Не спрашивайте. — Он задвинул ящик и повернул ключ. — Джонка. Другого пути на Квантун нет: пароходы туда не ходят, телеграф читают.

Человек в лодке. Утром я загибал за такими пальцы.

— Он знает, что везёт?

— Он знает, сколько ему платят. — Ключ отправился в жилетный карман. — Вам станет легче, если я скажу, что он сам вызвался?

— Нет.

— И правильно.

Лист можно было забрать.

Лист остался в ящике.

От пристани я пошёл к лавке Вана: компрадор, ставивший нам зимой муку через джонковый коридор. Лавку я нашёл по памяти. И не нашёл.

То есть дом стоял, и навес стоял, и каменный порог с выбоиной от тележного колеса был тот же. Но вывеска была снята — на выцветшей стене от неё остался тёмный прямоугольник, как след от картины в проданном доме, — и дверь держал новый замок, амбарный, русской работы, вчетверо больше нужного. Соседняя лавка торговала как ни в чём не бывало; её хозяин, увидев мой мундир, сперва сделался слеп и глух, потом разглядел серебряный рубль и обрёл оба чувства разом. Впрочем, и с рублём он попробовал сторговаться дёшево: Ван-де съехал ещё по осени. Прямоугольник от вывески был темнее стены на два тона. Я молча показал на стену пальцем; сосед вздохнул и начал сначала, уже по-честному.

Выходило вот что. Ван закрыл дело в один день, в начале марта — расчёл приказчиков, раздал долги лавочникам, до последней связки медяков, что само по себе наделало шуму. Семью — жену, старуху-мать, троих детей — отправил пароходом на юг ещё раньше, в феврале. Сам уехал последним, ночью, без багажа. Куда — сосед не знал; пароход в те дни уходил один, английский, шанхайской линии.

— Спрашивал ли его кто до меня?

Сосед замялся ровно на ту секунду, которая стоит второго рубля, и рубль я дал. Дальше он говорил охотно, вполголоса, поглядывая мимо меня, на улицу за моим плечом.

Спрашивали. Дважды. Сперва — китаец из портовых, из тех, что работают на всякого, кто платит; этот интересовался счетами Вана, долгами, бумагами — купеческий интерес. А после него — другой, и вот этого сосед запомнил, потому что тот был непохож: одет китайцем, а сапоги — «как у вас, господин, только без блеска»; по-китайски говорил чисто, но с севера; а спрашивал про джонки и тропы: на каких Ван возил зимой муку, кто водил и какими тропами. Про тропы — отдельно и подробно.

— Когда он приходил?

— За два дня до вас, господин.

Целиком, от створа до створа, тропы держали в голове двое: я да Ван; лодочники знали каждый своё плечо. Теперь выходило, что спрашивает третий. Зимой у меня уже был один такой собеседник: мы ни разу не видели друг друга в лицо — читали друг друга по минам и тралам. Я тогда выиграл, и он ушёл с блокадой на юг, и я, признаться, надеялся, что навсегда.

Одинцов, ходивший к пароходной конторе, вернулся с записью в книжке: третьего марта на «Вучане», шанхайская линия, каюта второго класса, взят билет на имя торговца Вана с распиской за перевоз счётных книг. Пять мест багажа. Гружено ночью.

— Стало быть, Шанхай, — сказал я.

— И ещё, вашбродь. — Одинцов замялся. — Контора говорит: тем же пароходом справлялся о каютах ещё один пассажир. Спросил, взят ли билет у купца Вана, и когда ему сказали, что взят, — своего брать не стал. Ушёл.

Убедился, что птица улетела, и не полетел следом. Или полетел — другим бортом, под другим именем. Я записал имя парохода в книжку, под строкой, где у меня стоял долг Вану — задаток за апрельскую муку, который честный компрадор так и не вернул, потому что бежал. За задатком я, положим, гнаться бы не стал. Но человек, закрывший дело в один день и раздавший долги до медяка, бежал от того, что знал. А знал Ван — мои тропы.

У трапа меня ждал Огарёв — пришёл с докладом о погрузке и остался слушать. Столбик Одинцова он перечёл дважды, водя пальцем по строкам, и вернул книжку без обычной усмешки.

— Худая бухгалтерия, — сказал он. — Лодочников — по одному, купца — в Шанхай, тропы — под опрос. Разведка столько не платит и так чисто не убирает. Это хозяин готовит дом к приезду гостей.

— Значит, в Шанхае первым делом ищем Вана. Живой он мне нужен больше задатка: он один видел этого человека в лицо и торговался с ним, если торговался.

— А если не торговался? — Огарёв сощурился. — Если честный китаец просто взял семью в охапку и побежал от греха?

— Тогда тем более найдём и спросим — от какого. — Я закрыл книжку. — Ступайте к себе, Пётр Ильич. Снимаемся в сумерках.

Из Чифу мы снялись в сумерках, не дожидаясь полной темноты: стоять у нейтральной пристани дольше нужного было глупо, да и не хотелось.

Рейд провожал нас огнями — мирными, торговыми, каких мы два года не видели с мостиков. На выходном створе, там, где жёлтая мутная вода залива встречается с морской, тёмной, стояла на якоре большая рыбачья джонка. Стояла законно, с фонарём на корме, с сетями по борту — всё как положено. Только сеть была сухая, фонарь — ярче рыбачьего вдвое, и когда мы проходили траверз, фонарь этот мигнул. Раз, другой, третий — с паузами, неровно, как мигает пламя на ветру. А с тёмного холма над европейским кварталом, из точки, где никакого жилья я по карте не помнил, ему ответили — короткой жёлтой вспышкой.

— Записал? — спросил я Одинцова, не опуская бинокля.

— Записал, вашбродь. Пеленг на холм тоже.

Лобов, не дожидаясь приказа, уже разводил по бортам ночную вахту к орудиям.

Гнаться было не за кем и не по чину: джонка ловила рыбу, огонь на холме мог оказаться пастушьим костром, а пакет в моей каюте был старше любой погони. Мы дали ход и вышли на чистую воду, и Чифу со своими огнями остался за кормой.

Ночью, на вахте, я перебирал сутки. Я знал одного человека, который так работает: тихо, загодя, по списку. Зимой он ставил мины на моих тропах; теперь убирал людей, которые эти тропы помнят.

А вот время не сходилось. Лодочников начали собирать месяц назад — когда о нашем походе не знал ещё и я сам. Стало быть, готовили встречу не отряду. Дороге: любому, кто пойдёт ею на юг, — и прежде всех той эскадре, которую этой дорогой поведут обратно.

Про тропы же человек в морских сапогах спрашивал за два дня до нашего прихода. Я спустился в каюту, достал книжку и выписал столбиком всех, кто в Артуре ведал о выходе отряда. Вышло пять фамилий, считая мою. Шестую строку я оставил пустой.

Глава 3

Считаю сам

Шаньдун мы обходили мористее, чем требовала лоция, и вдвое мористее, чем хотел уголь.

Выкладку я гонял в голове до тошноты: до Шанхая хватает с запасом, до Камрани — только если Шанхай даст догрузиться.

Утром Лобов принёс ведомость — расчерченную, чистенькую, с двумя подписями, где всё сходилось до пуда, — и держал её на отлёте, в двух пальцах, как держат бумагу, которой не верят.

— По бумаге у нас всё хорошо, вашбродь.