"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1006

— Так и было.

— По чьему приказу вы взяли в боевую операцию заведомо негодный корабль?

— Других ходких в отряде не было. Без четвёртого в залпе недоставало торпед на стадо. Я взвесил и решил.

— Взвесили и решили. — Он повторил это мягко, и в мягкости был капкан. — Лейтенант решает, годен ли корабль для боя. Не флагманский механик. Не штаб. Лейтенант. По расчёту.

— По расчёту.

— У вас удивительный расчёт, лейтенант. Всю зиму удивительный.

Он откинулся, и перья по сторонам замерли, ожидая.

— Ночь двадцать седьмого января — «Полтава» ловит сетью торпеду. Брандеры — сорваны. Минная банка у Электрического утёса — вычислена прежде, чем поставлена. Теперь набег на Бицзыво — и ровно три транспорта, как по писаному. Завидный расчёт для строевого лейтенанта, который, по собственным словам, только и умеет, что много читать.

— Я много читаю.

— Не сомневаюсь.

Он помолчал ровно столько, чтобы тишина набрала вес.

— Откуда у вас такой расчёт, лейтенант Маринин?

Вот оно. Двое по сторонам обмакнули перья. Под ложечкой у меня похолодело: отвечать предстояло не Ставрову, а этим перьям, и то, что они запишут, переживёт всех в этой комнате.

Я открыл рот — и не успел.

— Откуда у офицера флота расчёт, ротмистр? — раздалось от двери.

Макаров вошёл не по-штабному, быстро, и встал не во главе стола, а сбоку, рядом со мной. Одним этим — где он встал — сказал больше, чем сказал бы словами.

— Из науки, из глазомера и из того, что человек думает головой, а не подшивкой. Лейтенант Маринин действовал по моему ведению. Набег санкционирован мной. Корабли выделены мной. Потеря «Стройного» — на моей ответственности, не на его. Так и запишите. А дознание, если оно вам ещё надобно, ведите на меня.

Ставров поднялся — перед командующим флотом не сидят — и наклонил голову, и лицо его осталось ровным, без тени досады. Проигранную бумагу он просто отложил, ровно и аккуратно, в долгий ящик, к остальным.

— Как прикажете, ваше превосходительство. Я лишь устанавливаю обстоятельства. — Он сложил папку, угол к углу, и заложенный свод постановлений придвинул к краю стола. — Раз ответственность ваша — так и запишем. Вопрос о расчёте лейтенанта снимаю. Покуда.

Это «покуда» он положил тихо, в самый конец, как кладут закладку в книгу, которую намерены дочитать позже.

Векшина я нашёл во дворе штаба, у коновязи. Он стоял, как всегда, так, чтобы видеть и меня, и улицу за моей спиной, и курил, и прокуренные усы шевелились на ветру.

— Слышал уже, — сказал он вместо приветствия. Он всегда всё слышал уже. — И про «покуда» слышал. — Затянулся, прищурился сквозь дым на сопки. — Ставров вас не за «Стройный» взял в работу, Андрей Николаич. «Стройный» — это повод. Свежий, удобный, с покойниками; под такой повод хорошо подшивать. А взял он вас за зиму. За то, что вы угадываете там, где прочие гадают.

— Ему-то что за дело.

— Ему всё равно, кто вы — шпион или провидец. Ему нужна бумага: офицер с подозрительным даром, происхождение дара не установлено. — Векшин стряхнул пепел. — Под такую бумагу со временем подведут что угодно. Не теперь. Теперь за вами Макаров. А вот после — хоть измену, хоть просто немилость. Бумага терпелива, она своего дождётся.

— Бумага против меня уже есть. Его.

— А против его бумаги есть моя.

Он сказал это спокойно и впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза — теми своими глазами, что глядят на тебя и на улицу разом.

— Та тетрадь, что я завёл с января. Где ваши «предсказания» записаны числами, заранее, моей рукой, с входящими номерами. И где над каждым стоит не «пророчество», а «аналитическая записка вахтенного начальника, представлена тогда-то, рассмотрена тогда-то». Заверенная. С печатью — пока печать ещё при мне.

— А долго ли при вас?

— Недолго. — Он усмехнулся сухо, одними усами. — Меня к лету с этого фланга уберут, фланг растворят за ненадобностью: война большая, не до жандармской мелочи в крепости. Сольют меня куда-нибудь к интендантам, считать сапоги. — В голосе его не было обиды, один трезвый расчёт, похожий на мой. — Но тетрадь останется. Я её оформлю так, что и без меня будет жить. И покуда она есть, ваш расчёт — это анализ толкового офицера, оформленный по всей форме, а не дар и не наитие.

— Зачем вам это, Павел Карлович? Вас же со мной и потопят, если что.

— Может, и потопят. — Он бросил окурок, придавил каблуком — аккуратно, до конца, как всё, что делал. — А только я за зиму одну вещь про вас понял, Андрей Николаич: когда вы угадываете, наши меньше гибнут. Мне этого довольно. На бумагу Ставрова у вас есть бумага Векшина. Берегите её пуще кортика — на суше это и есть ваша броня.

Он пошёл к штабу, сухой, прямой, одинокий профессионал на тающем под ним фланге. Я смотрел ему вслед и думал, что вот ещё один человек тратит на меня свой последний ресурс — должность, печать, фланг, — чтобы я мог и дальше угадывать наперёд. Счёт этих чужих трат я вёл уже не первый месяц, и конца ему не было видно.

К раненым я пошёл под вечер, когда канцелярия закрылась и война опять сделалась простой и честной.

Их положили в морском госпитале, в длинной палате, где пахло карболкой и обваренным телом. Я прошёл между коек, и каждый, кто был в памяти, пытался при мне подобраться на подушке, и я говорил «лежи, лежи», и они лежали и смотрели на меня снизу — те, кого я снял с горящего «Стройного». Без малого половина команды. Вторую половину я оставил в заливе.

У крайней койки меня придержал за рукав обожжённый кочегар — лицо в мокрой марле, одни глаза. Он выжил в той самой машине, откуда не сняли никого; его выбросило паром через люк наверх, на палубу, оттого и живой.

— Вашбродь, — прохрипел он сквозь марлю, — а Гаврюшку-то… машиниста нашего… не сыскали?

— Нет, — сказал я. — Не сыскали.

— Он трубки до последнего держал, вашбродь. Я слыхал, как он там, внизу, кричал кочегарам пар травить, чтоб ход не сел… до самого того и кричал. — Кочегар закрыл глаза. — Молоденький совсем. Из-под Тулы.

Гаврюшка. Из-под Тулы. Вот я и узнал одно имя — то единственное, которого здесь не было и быть уже не могло. Его и похоронить было нельзя: он остался в железе, на дне, при своей машине. Единственным его надгробием была короткая строка, которую я в тот день вывел своей же рукой в графе убыли: «миноносец „Стройный“, с частью команды». С частью команды. Канцелярия и тут оказалась скупа: целая машинная вахта уместилась у неё в три слова, и для имён в графе места не нашлось.

Лобов ждал меня у выхода из палаты, с обмотанными ещё ветошью ладонями, и пошёл рядом через тёмный двор. Молчали. У ворот он остановился, достал из-за пазухи замусоленную книжицу, послюнил карандаш и при свете фонаря вывел в ней что-то медленно, по складам, неловко держа карандаш забинтованными пальцами.

— Что пишешь, боцман?

— Гаврюшку. — Он подул на карандаш, спрятал книжицу за пазуху. — Фамилию его и что из-под Тулы. Раз в казённой графе ему места не вышло — пущай хоть в моей будет. У меня их там за зиму уже немало набралось. Своя графа, вашбродь. Поточнее казённой.

Сказал он это без укора и без поучения, как о деле, и зашагал к воротам, и я за ним.

За воротами лежал тёмный Артур — тихий, спящий вполглаза, с редкими огнями на сопках. А дальше, за сопками, в трёх дневных переходах, на узком перешейке у Цзиньчжоу, в эту самую минуту разворачивалась армия Оку, которой я отнял неделю. Неделя кончалась этой ночью.

Глава 4

«Банка»

Японцы ходили по расписанию.

Это я заметил не в первую ночь дозора и не во вторую. Заметил, когда отстоял их подряд с полдюжины и притёрся к этому участку моря так, что начал читать его, как читают знакомую с детства улицу. Дозор миноносцев у Артура был служба тягучая, бессонная и на первый взгляд пустая. Всю ночь ходишь короткими галсами вдоль невидимого берега, мёрзнешь на мостике, слушаешь воду и темноту. И почти всегда ничего не происходит — только медленно дуреешь от холода и однообразия. Но «почти» — это и есть служба. Ради одного раза из ста и стоишь остальные девяносто девять.