Охотник на маньяков. Том 1 (СИ), стр. 5

Я увидел его только после того, как он меня окликнул. Остановился, взглянул на него.

— Сигареты не найдётся?..

На меня из-под стены сарая смотрел мужик лет сорока. В майке и спортивных штанах, худой, начинающий седеть.

Это был я сам. Я сам — только многолетней давности.

Мужик смотрел и ждал моего ответа.

— Не курю, — буркнул я.

Отвернулся и, прибавив шагу, устремился вперёд улице. Не хватало ещё каких-нибудь дурацких эффектов от встречи с самим собой. Ты, Антон Воробьёв, сорок два года, водитель, сиди здесь на лавке и никуда не лезь. Помогай, вон, соседу ладить теплицу. А я, Иван Нещадов, журналист, сделаю то, что нужно. И вечером твоя дочь Настя придёт домой живая и невредимая.

Так я думал, уходя от своего дома и не оглядываясь.

Солнце припекало в макушку, на улице стояла жара и духота. Всё правильно: так оно в этот день тогда и было. Тучи с грозой нагнало только к вечеру.

Поселковый магазин «Продукты» располагался в одноэтажном кирпичном здании с выгоревшей на солнце вывеской. Дверь скрипнула растянутой пружиной. Внутри пахло хлебом и варёной колбасой. Выбор продуктов был невелик, но много мне было и не надо.

За прилавком сидела женщина невнятного возраста с крашеными перекисью волосами. Она посмотрела на меня с некоторым интересом. Напротив неё, облокотившись на прилавок и перекатывая в зубах спичку, стоял мужик в выпачканной мазутом спецовке.

Я взял полбатона хлеба, немного колбасы «ассорти» и банку кильки в томате. Продавщица ловко перебросила костяшки на счётах, сказала сумму. Я протянул синий пятёрик. Забрал сдачу, медяки оставил: лишний звон в карманах был мне ни к чему.

Женщина кивнула. Мужик в выпачканной мазутом спецовке искоса оценивающе посмотрел на меня, на мою не деревенскую внешность и одежду. Взгляд был недружелюбным, любопытствующим.

— Не местный? — хрипло спросил он, выгибая косматую бровь.

Я взглянул на него в упор. Я смутно помнил его лицо, но это было неважно. Это был просто какой-то задиристый тракторист, а может, комбайнёр. Или механизатор.

— С какой целью интересуешься? — повернул я к нему лицо.

В моём тоне и взгляде не было вызова или агрессии. Я просто повернулся и посмотрел. Но что-то этот мужик, видимо, в моих глазах всё же прочитал, почувствовал. Молчание затянулось на секунду, другую. Мужик отвёл глаза, сделал вид, что заинтересовался витриной, и, неловко крякнув, отвалился от прилавка.

Я сунул свёрток с покупками в рюкзак. Вышел на улицу,

Это, конечно, было глупость. Почти столкновение. Не хватало ещё сцепиться с каким-нибудь ханыгой, привлечь внимание, загреметь в милицию за нарушение общественного порядка. И что тогда? Об этом не хотелось и думать.

Время и свобода перемещения были сейчас для меня дороже жизни. Сегодня вечером всё решится. А пока нужно остаться тенью. Призраком, которого никто не заметит и не запомнит.

Я шагнул к молочному павильону — в том же здании, следующая дверь. Передо мной внутрь юркнул мальчишка лет двенадцати, в шортах и с бидоном. Сразу же раздался резкий окрик:

— Ну куда ты лезешь, не видишь — вымыто!

Уборщица, тётка преклонных лет в синем халате и со шваброй в руке, смотрела на пацана с возмущённым огнём в глазах. Тот немедленно отпрыгнул обратно к двери, наступив мне на ногу.

— Извините, — пискнул он и куда-то убежал.

А я остановился у порога — ждать, пока высохнет пол.

— Так вот я и говорю, — сказала уборщица, обращаясь к продавщице в белом фартуке и явно продолжая начатый разговор. — С виду он невзрачный, обыкновенный. А как взглянул на меня — батюшки. Глаза как у покойника, жуткие, пустые. У меня до сих пор мороз по коже.

Продавщица, перекладывая треугольные пакеты молока в витрине, сочувственно хмыкнула.

— Может, с похмелья.

— Может, и с похмелья — согласилась уборщица. — Только я его же и вчера видела. Возле автостанции сидел, на лавочке. Поодаль от всех. Так, будто кого-то высматривал. И в такую-то духоту — в плаще. В длинном таком брезентовом плаще, представляешь?

— Грибник? — предположила продавщица.

— Так нет же ещё грибов-то…

Уборщица недоумённо покачала головой и пошла елозить шваброй возле прилавка.

А меня словом «плащ» ударило по сознанию, как будто кувалдой. В моей памяти, чёрной и отчётливой, всплыл тот самый плащ, который фигурировал в вещдоках. Я даже держал его в руках. Тогда мы ещё не рассорились со следователем, и он ставил меня в известность обо всех находках по делу.

Теперь тот заляпанный кровью моей дочери плащ встал у меня перед глазами, словно наяву.

Ублюдок уже здесь. Мало того, он был здесь ещё вчера. И он где-то рядом. Прямо сейчас.

Кровь загудела в висках. Всё внутри натянулось, как струна. Я сделал шаг вперёд, на ещё влажный кафель.

— Простите, — сказал я, обращаясь к уборщице. Пришлось приложить внутренне усилие, и голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Я невольно услышал. Вы, кажется, говорили про моего товарища.

Обе женщины удивлённо повернулись ко мне.

— Какого ещё товарища? — настороженно спросила уборщица.

— Да вот такого, как вы описали, — я усмехнулся, разыгрывая смущение. — Должен был ко мне приехать, адрес, видать, забыл или потерял. Уже второй день ищу. Он у меня такой… с дороги бывает, не выспится — на всех волком смотрит. Не подскажете, куда он пошёл?

Уборщица смерила меня долгим, оценивающим взглядом. Видимо, решила, что на преступника я не похож. Скорее на уставшего, озадаченного человека, такого же, как я описал.

— Ну, если это твой товарищ… — Она покачала головой. — Видела я его на окраине. Возле старого моста, что над железкой. Там, где дорога к леспромхозу. Он туда шёл. — Она снова покачала головой, вспоминая, наверное, свою встречу с этим типом. — Ну и друзья у тебя, милок…

— Спасибо, — коротко бросил я, уже разворачиваясь к выходу. — Вы очень выручили.

Я вышел из павильона, и жаркий ветер дунул в лицо. Но внутри у меня разливался холод.

Ублюдок здесь, поблизости. Мне нужно было его увидеть.

Дорога вывела на пустырь. Впереди темнела арка пешеходного моста, перекинутого через железнодорожные пути. Возле последнего покосившегося сарая паслись козы. Пахло полынью и нагретой смолой от шпал.

И вокруг никого не было.

Я прошёл дальше, к самому мосту. Снизу доносился гулкий ритмичный грохот — проходил товарняк, мелькали серые цистерны. Я остановился, осматриваясь. Кусты у насыпи, разбитая бетонная плита, потемневшие брёвна, мусор. Ни души. Может, ушёл? Или уборщица ошиблась?

Стоп, подумал я. А почему эти две молочные бабы не рассказали об этом странном мужике в плаще в милиции — потом, после убийства? Их показаний в деле я не помнил. А ведь наверняка сумели сложить два плюс два и догадаться. Может, их слова помогли бы тогда задержать, схватить урода…

Я решил, что ответ как нельзя прост. Они испугались. Я их не винил, это можно было понять. Они простые люди, к тому же женщины.

Поезд проехал. Наступила тишина, разбавленная тихим стрекотанием кузнечиков и далёким тарахтением трактора. Я уже собирался повернуть назад, чтобы обыскать окрестности с другой стороны, когда шагнул за угол того самого сарая.

И столкнулся с ним нос к носу.

Он стоял, прислонившись к облезлой стене, и курил. Длинный плащ выцветшего мутно-зелёного цвета, несмотря на духоту, был застёгнут на все пуговицы. В руках потёртая сумка. Рост чуть выше среднего. Возраст — под сорок. Лицо обычное, ничем не примечательное: короткие серые волосы, низкий лоб, морщины возле губ, щетина. Разве что глаза. Тусклые и пустые — как две дыры, ведущие в тёмный чулан.

Но я почти не смотрел на лицо. Всё моё внимание было приковано к плащу. Кажется, он был тот самый, который я держал тогда в руках. Тот же оттенок, та же фактура ткани. Там, на столе следователя, плащ был вымазанный в крови и покрытый засохшей грязью. Капюшон почти оторвался, верхние пуговицы едва висели на вытянутых нитках. Я вспомнил свои тогдашние чувства при виде этой улики. Моя дочь отчаянно боролась за жизнь. Но что она могла сделать против взрослого вооружённого мужика…