Охотник на маньяков. Том 1 (СИ), стр. 33

— Хорошо, Ваня… — растерянно пробормотала Зинаида Егоровна.

Положив трубку, я почувствовал скупое удовлетворение. Петя сегодня пролетает. Пускай на мотоцикле катается, а на мою территорию не посягает.

В комнату заглянул Костя, паренёк из фотолаборатории.

— А, вот ты где, — он направился ко мне. — Давай свои плёнки, пока химия свежая.

— Смотри не засвети, Костя, — напутствовал его Паша. — Там кадры — золото. Весь Симферополь и окрестности на ушах стоять будут.

— Не боись, не засвечу, — обиженно буркнул лаборант, забирая кассеты.

Спустя час перед нами уже лежали контрольные отпечатки. Мы с Пашей жадно рассматривали их, склонившись над столом. Я, оказывается, не только балдел у общего костра с киношниками, но и неплохо поработал. Ерёменко в той самой шляпе, рассеянный Паганель-Ульфсак (я всё-таки запомнил его фамилию), Говорухин с кружкой чая… Паша с Марго наверняка успели взять вполне сносные интервью. Материала было море — и какого материала! Часть можно было давать в ближайшие номера, часть придержать до премьеры фильма. Но это уже пусть начальство голову ломает.

Начальство в редакции отсутствовало как таковое: главред всё ещё не вернулся из отпуска, его заместитель Бойко участвовал в каком-то собрании по комсомольской линии. Мой непосредственный руководитель Пахомов, пользуясь случаем, тоже куда-то слинял. Этот мощный старик очень хорошо чувствовал, когда можно организовать для себя незапланированный отдых.

Я решил не следовать его плохому примеру. Прихватив свой верный «Зенит», я отправился на крышу.

Под ногами мягко пружинил разогретый на солнце битум. Город лежал передо мной как на ладони — живой, суетливый, залитый ярким солнцем августа 1985 года. По проспекту Кирова катили троллейбусы, «ПАЗики» и «Жигули» с «Москвичами». Центр утопал в зелени, среди которой белели фасады старых домов и высились коробки новых. На крыше бетонной высотки виднелись огромные буквы: «СССР — ОПЛОТ МИРА». Я почувствовал, как сердце сжимает ностальгия. Впрочем, ностальгировать было ни к чему — я-то здесь, в 1985-м.

Я сделал серию кадров, ловя в объектив ритм города: спешащих людей, киоски с газетами и пирожками, игру света на стёклах магазинных витрин. Такие виды всегда пригодятся.

Спустившись в редакцию, я застал Пашу и Маргариту за делом. Они уже набросали костяк репортажа о нашей поездке в Гурзуф и теперь, склонившись над столом, обсуждали текст.

— Тащи фотографии! — махнул рукой Паша.

Я сходил в свой кабинет и принёс пачку снимков. Мы стали выбирать, какие из них лучше поставить в репортаж, распределяя их по газетному макету.

Маргарита время от времени бросала на меня быстрые взгляды. Она, пожалуй, сильнее всех ощутила произошедшую с Нещадовым перемену. И теперь осторожно изучала меня. Раньше редакционный фотограф был для неё чем-то вроде завоёванного трофея, доказательством её женской власти. Ради неё он разрушил семью, ушёл от жены, поставил под удар репутацию. Она привыкла пренебрегать им, теша своё самолюбие: этот дурачок всегда у её ног, а ей он вроде как и не нужен.

Теперь трофей вдруг ожил — и проявляет характер. Она пыталась разгадать: всерьёз ли это? Или просто временный бунт, судороги ущемлённой гордости? Ей было важно понять — перестал ли он быть её собственностью или эти игры в независимость ненадолго. Я осознавал: как только Маргарита убедится, что больше мне не нужна, её задетое самолюбие потребует мести. От такой женщины стоило ждать неприятностей.

Вечером я добрался до дома, чувствуя, как на плечи давит усталость. Едва переодевшись и коснувшись дивана, я провалился в глубочайший, без единого сновидения сон. Сказалось всё: и ликвидация маньяка в Гурзуфе, и ночной визит Гриши-спекулянта, и насыщенная поездка на съёмки фильма. Организм просто потребовал перезагрузки.

Следующий день в редакции прошёл мирно. Пятница — время затишья перед выходными, авралов почти не случается. С молчаливым корреспондентом по фамилии Черных мы съездили на окраину, на открытие новой школы. Красные ленточки, выдернутые с каникул пионеры с охапками цветов, потеющие в костюмах чиновники из облоно. Мы отстрелялись быстро и к обеду уже вернулись на Горького 5.

Я сидел в нашей комнате, разбирая свежие отпечатки, когда зазвонил телефон. Пахом поднял трубку, послушал пару секунд и с недовольной миной протянул её мне:

— Тебя.

Звонил Боря по кличке Толстый. Голос у него был бодрый и деловой.

— Иван? Здорово! Слушай сюда. Виктор нашёл тех типов из Старого города. Готовься, сегодня вечером мы с ними потолкуем.

Глава 16

Виктор уверенно вёл нас по лабиринту узких улочек. У него был точный адрес, и в Старом городе он ориентировался хорошо. Фонари на столбах лили тусклый свет на глухие каменные заборы. Мы остановились у одного из дворов. В заборе виднелся проём, калитки не было. Где-то здесь, по сведениям Виктора, обреталась компания, которая двадцатого июля «отметелила» нашего Эдика. Сам Эдик держался чуть позади, то и дело порываясь отстать.

Мы вошли во двор. Под навесом, густо заросшим виноградом, стоял сколоченный из досок стол. Над ним на длинном шнуре покачивалась лампа под жестяным козырьком, выхватывая из темноты шестерых персонажей. На столе — початая бутылка «Агдама», нарезанное сало, хлеб. Двое были постарше, лет тридцати пяти, остальные — молодая поросль с пустыми, наглыми лицами.

Виктор, не дожидаясь приглашения, шагнул в круг света.

— Кто из вас Утюг? — спросил он негромко.

Один из тех, что постарше, повернул голову. Физиономия у него была пожёванная жизнью, нос переломанный и сросшийся кривовато.

— Ну, я Утюг. И чё?

— Есть информация, что двадцатого июля вы тут одного человека толпой «отоварили», — продолжал Виктор.

Утюг и его камарилья переглянулись и дружно заржали.

— Да разве их всех упомнишь, — глумливо отозвался кто-то из молодых. — Мы, бывает, каждый день кого-то «отовариваем».

Боря Толстый, стоявший справа от меня, шумно выдохнул и шагнул вперёд:

— Слышь, ты, щегол…

— Боря, спокойно, — Виктор осадил друга.

Эдик за моей спиной едва слышно прошептал:

— Ребята, это не они… Пойдёмте отсюда…

Виктор проигнорировал его и снова обратился к Утюгу:

— Так было дело? Двадцатого июля. Или зассал признаться?

Утюг за столом подался вперёд, в глазах мелькнул недобрый огонёк. Он явно чувствовал себя хозяином положения на своей территории. К тому же, их было шестеро против нас четверых. А где-то поблизости могли ошиваться и другие.

— Ребятки, похоже, не понимают, куда попали, — Утюг обвёл своих взглядом. — Слышь, Окунь, двадцатое — это, кажись, суббота была? У тебя ещё днюха?

Высокий худой парень с куцей щетиной кивнул, скаля жёлтые зубы.

— Точно. Гуляли на полную.

— Тогда помню что-то такое, — Утюг сплюнул под ноги. — Кого мы тогда отбуцкали? Да кого поймали, того и… — он ухмыльнулся, а компания захихикала. — Ну, вспомнили. И что ты теперь хочешь, умник?

— А то, что ответить придётся, — сухо бросил Виктор. — Вы нашему товарищу здоровье повредили.

— Ответить, говоришь?..

Утюг вышел из-за стола. На его лице проступил тот самый блатной кураж, когда тормоза окончательно отказывают. А может, он просто умело притворялся.

— Так ты предъявлять пришёл? Слышь, паца, он предъявлять будет — мне! Ты хоть знаешь, кто я⁈ — он резко выбросил руку, хватая Виктора за воротник рубахи.

— Да знаю, — Виктор даже не вздрогнул. — Навёл справки. Шваль ты поганая.

В следующую секунду всё завертелось. Виктор резким движением перехватил кисть Утюга и заломил ему руку за спину. Тот взвыл: «А-а-а!» Шпана с криками выскочила из-за стола. Мы с Борей и Эдиком бросились навстречу.

Драка вышла что надо. Я отбивался от прыщавого типа, стараясь не подпускать его близко и одновременно косясь по сторонам — нет ли ножей. Один из «старших» таки схватил со стола тесак, но не успел сделать с ним и шага. В дело вступил Боря. Наш Толстый, не мудрствуя лукаво, подхватил табурет и с размаху опустил его на хватателя ножа. Тот рухнул как подкошенный.