Охотник на маньяков. Том 1 (СИ), стр. 14

С наступлением темноты я вернулся к больничному зданию. Пробрался к корпусу травматологии, отыскал нужное окно. Рама поддалась не сразу, пришлось поддеть её отвёрткой, стараясь не скрипеть деревом. Отвёртку я купил днём в хозяйственном.

Наконец я ввалился внутрь и замер, прислушиваясь к гулкой тишине коридора.

Внутри пахло хлоркой и вымытыми полами. Стараясь ступать бесшумно, я двинулся вперёд. Внезапно сверху донеслись размеренные шаркающие шаги. Я нырнул в нишу под лестницей, вжавшись в прохладную стену. Мимо прошла дежурная медсестра — в полумраке мелькнул белый халат, звякнули ключи. Она прошла в сторону поста, и я снова двинулся к цели.

У двери второй палаты секунду помедлил. Хриплый и булькающий храп старика был слышен даже здесь. В остальном — всё было спокойно. Я осторожно приоткрыл дверь и вошёл. В нос ударил тяжёлый запах лекарств и немытого тела.

Я прошёл мимо спящего старика и подошёл к койке у окна. Маньяк, несостоявшийся убийца моей дочери, лежал неподвижно, уставившись в потолок. Но стоило мне приблизиться, как он повернул голову. Туман медленно уходил из его глаз. Мы встретились взглядами, и в его расширенных зрачках я увидел изумление и немой, парализующий ужас. Он узнал меня. Узнал человека с моста, который пришёл закончить начатое.

Отвёртка уже тускло сверкала у меня в руках своей металлической частью. Покупая её, я придирчиво выбирал самую прочную. И самую длинную. Знал, что сегодня она послужит мне универсальным инструментом — будет не только открывать окна. Я перехватил её поудобнее, глядя ублюдку в расширенные глаза.

И тут моя рука застыла. Я смотрел на этот обрубок человека, на его закованные в гипс и подвешенные на растяжках конечности, на его беспомощность, на бледное, посеревшее лицо. Убить его сейчас — значило проявить милосердие. Просто оборвать мучения. А оставить жить вот так, неподвижным овощем, знающим, что он никогда больше не встанет и не выйдет на охоту, — это было наказание посерьёзнее любой смерти.

Я смотрел ему в глаза ещё несколько секунд, видя в них многое. А потом медленно убрал отвёртку и двинулся к двери.

Когда я выходил из палаты, за моей спиной послышался тихий звук. Вписываясь в промежутки между хриплыми руладами старика, в помещении раздавался протяжный, мучительный вой. Мне показалось, в нём почти не осталось ничего человеческого.

Бывший маньяк понял, что был в шаге от избавления. И что теперь избавления ему никто не подарит.

Домой я добирался долго: на попутках, электричках и в душных общих вагонах. В Симферополь вернулся в ночь с воскресенья на понедельник. Кое-как дополз до дивана и провалился в беспробудный сон.

Будильник я завести не догадался, просто забыл о такой необходимости. Но проспать на работу мне всё равно не дали. Нет, в этот раз никто за мной не заезжал и в окно не тарабанил. Зато ни свет ни заря начали трезвонить будильники у моих коммунальных соседей. Так что пришлось подниматься — даже раньше, чем это было нужно.

До рабочего места, Дома Печати на Горького 5, было с полчаса пешей ходьбы. И я прошагал по утренней крымской столице с удовольствием.

В комнате фотографов на четвёртом этаже было тихо. Там пахло проявителем. Я решил не ждать и заглянуть к корреспондентам — нужно было постепенно разбираться, кто здесь есть кто. В кабинете уже сидело несколько человек: кто-то в задумчивости грыз ручку над листом бумаги, кто-то перелистывал подшивки. Из всей этой братии память Нещадова натужно выдала только два имени, и то я не был уверен, можно ли этому подарку доверять. Из этой несговорчивой памяти всё приходилось тянуть клещами.

Тут в кабинет заскочил человек безусловно мне знакомый. Это был Паша. Мы пожали руки и перекинулись парой дежурных фраз. Вдруг он с заговорщицким видом потянул меня к столу. Взял листок:

— Слышь, Ваня, смотри прикол.

Он быстро написал на листке фамилию «Горбачёв», только вертикально, сверху вниз. Потом каждую букву продолжил отдельным словом.

Получилось у него вот что:

Гарантирую

Отмену

Решений

Брежнева

Андропова

Черненко

Если

Выживу

Я помнил эту хохму времён самого начала правления меченого генсека. Но сейчас весело округлил глаза, заулыбался. Потом для виду настороженно взглянул по сторонам.

— Чего ты, — усмехнулся Паша, — здесь же все свои.

Ну, хорошо, раз свои, подумал я.

Да, в этом восемьдесят пятом к Горби в стране ещё относились с симпатией и надеждой на лучшую жизнь. Сам же я помнил и другую расшифровку, более позднюю. Её придумали те, кто уже обо всём догадался: «Граждане, обрадовались рано: Брежнева, Андропова, Черненко ещё вспомните».

Но такое рассказывать здесь было ни к чему. Вместо этого я толкнул Пашу в бок:

— А ты слушай анекдот. Заходит Горбачёв в баню. Народ, как его увидел, давай стесняться, прятаться и прикрываться тазиками. Он такой: «Вы чего это, товарищи, мы же здесь все мужчины». А они ему: «А вы что, разве без Раисы Максимовны?»

Паша на миг замер, потом прыснул, дальше загоготал в голос. К нему присоединились коллеги за другими столами.

А потом веселье как-то резко прекратилось.

Я проследил направление общих взглядов и обернулся. В дверях возвышалась грузная фигура. Тут память Нещадова сработала как надо: это был мой непосредственный начальник, старший фотограф Пахомов. Сердитый толстяк с одутловатым лицом и вечно недовольным на нём выражением.

Он окинул меня тяжёлым взглядом и тут же заворчал:

— Вечно ты, Нещадов, здесь торчишь, лясы точишь. А надо бы находиться на своём рабочем месте. Давай бегом в наш отдел! Работы по горло, а он анекдоты травит.

Я махнул рукой Паше и остальным — и отправился вслед за Пахомовым.

Мы прошли по длинному коридору четвёртого этажа и зашли в наш кабинет, он же фотоотдел, заставленное стеллажами помещение. Вдвоём здесь было тесновато. Пахомов, или просто Пахом, как его именовали за глаза, сразу же по-хозяйски уселся за массивный стол, заваленный обрезками плёнок и старыми номерами журнала «Советское фото».

— Где ты был с начала недели, почему не появлялся на работе, это ты главреду или его заму расскажешь, — начал он, не глядя на меня и старательно протирая цветной тряпочкой объектив своего импортного «Кодака». — А мне ты вот что скажи, Нещадов. Ты почему в воскресенье трубку бросил? Я тебе звоню, дело важное, а ты — раз, и короткие гудки. Это что за манеры?

Я на мгновение замер, пытаясь сопоставить события. Воскресенье… Это был тот самый день, когда я только осознал себя в этом теле. Тогда я нёсся на вокзал, чтобы успеть в Первомайское и спасти дочь. В голове был сплошной шум, и какой-то настойчивый звонок в коридоре коммуналки действительно врезался в память коротким раздражающим эпизодом. Я тогда просто прервал разговор, даже не став слушать, было такое дело.

— Так выходной же, Ефим Петрович, — ответил я, придав голосу побольше спокойного недоумения. — Имею право на личную жизнь.

Пахомов наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был колючий, недобрый — взгляд человека, которого Иван Нещадов едва ли мог назвать своим старшим товарищем.

— Выходной, говоришь… Я же предупреждал в пятницу: может быть, позвоню. И случай подвернулся… Серьёзные люди просили об услуге. Из «Промторга» не последний человек. Нужно было семейный портрет сделать, неофициально. Понимаешь, о чём я?

Я понимал. В 1985-м работники торговли были настоящими королями жизни, «нужными людьми», с которыми Пахом очень хотел дружить. А я, получается, планы его сорвал.

— К матери я ездил, Ефим Петрович, — сказал я, твёрдо посмотрев ему в глаза. — В Тульскую область. Заболела, срочно пришлось срываться.

Пахомов хмыкнул, недоверчиво сощурившись.

— У тебя же в Кишинёве родители живут, ты говорил.

Вот те раз, в Кишинёве, значит. На секунду я замер.

— Она к сестре в гости поехала, к тётке моей, — нашёлся я, не моргнув глазом. — И там слегла, в больницу попала. С почками у неё проблемы.