Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ), стр. 204

Хотя, почему же неожиданно? У него магия хреново работает, вот он и решил, что разберется со мной кулаками. Бедный, бедный Вася. Если бы он знал, что меня с пяти лет тренировали лучшие бойцы империи… Дядя‑император лично проверял мой прогресс каждое воскресенье. А мама, между прочим, чемпионка по рукопашному бою среди аристократов три раза подряд. И это я не говорю про прошлую жизнь, где все мои приятные воспоминания были связаны именно с рингом.

Головин замахнулся. Широко, размашисто, как в плохом кино. Я качнулся влево – сантиметров на десять, не больше. Его кулак прошел в сантиметре от моего уха. Он потерял равновесие, сделал два нелепых шага вперед, развернулся на месте и чуть не упал, но в последний момент удержался.

Он выглядел как пьяный фламинго, который пытается танцевать вальс.

– Осторожнее, – посоветовал я. – Расшибешься – мамочка расстроится. И папочка. Хотя, папочка, наверное, расстроится больше. Ему же придется потом оправдываться перед друзьями, почему у него такой никчемный сын.

– Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ!!! – заорал Головин, и его голос отразился от стен арены.

Несколько зрителей на верхнем ярусе испуганно ойкнули. Кто‑то засмеялся.

Он отскочил подальше, напрягся и снова начал колдовать. Теперь что‑то другое – я узнал плетение. Воздушный диск. Тоже стандартная техника первого‑второго курса. Он выписал в воздухе нужную фигуру, вложил в нее магию… и получилась струя спертого воздуха, которая долетела до меня уже полностью развеянной. Просто легкий ветерок, который шевельнул мои волосы на затылке.

– Вася, – сказал я устало. – Ну прекрати уже. Ты себя позоришь. Я серьезно. Ты просто тратишь моё время.

Он не ответил. Снова кинулся на меня с кулаками.

На этот раз я решил не уклоняться. Я перехватил его руку на лету – просто взял за запястье, как берут капризного ребенка за руку, чтобы увести из магазина игрушек. Он дернулся, попытался вырваться, но куда там. У меня хватка железная, мне сам отец говорил, что я могу гирю сплющить пальцами, если захочу.

– Пусти! – заверещал Головин, и в этом вопле было что‑то до того жалкое, что мне на секунду стало неловко. – Ты не имеешь права! Я княжич!

– Так и я княжич – какое совпадение!!! – напомнил, радостно улыбнувшись, я. – Ты не забыл, Вася? Племянник императора. Сын Великого Канцлера. Внук княгини Зотовой. Двоюродный брат наследника престола. Мне все можно. Я могу даже сейчас сделать вот так.

Я сжал его запястье чуть сильнее, так, чтобы кости хрустнули. Не сломал, нет. Просто так, напомнил.

Головин взвыл. По‑настоящему, по‑бабьи, с подвыванием.

– Отпусти! Ты сломал мне руку! Ты заплатишь! Отец…

– Отец твой хранит пыльные книги, – перебил я, отпуская его. – Он даже заклинание боевое не в состоянии прочитать без очков. Что он мне сделает? Пожалуется императору? А императору, между прочим, я – племянник. И он меня любит. А ты кто? Чей‑то сын из архива. Тысяча таких, как ты.

Ну да, я подло давил авторитетом в надежде, что он одумается, поймет, что шансов у него нет, извинится как следует, заплатит виру – и мы разойдемся. Убивать его мне все же не хотелось.

Он отшатнулся, потирая запястье. Глаза у него были мокрые – не то от боли, не то от обиды. Мне стало его почти жалко. Почти.

– Ты думаешь, раз ты Романов, то тебе все можно? – спросил он срывающимся голосом. – Думаешь, ты неприкасаемый?

– Нет, – ответил я честно. – Я знаю, что я сильнее тебя. И что ты полез в драку, будучи слабаком. И теперь не знаешь, как выкрутиться, потому что твоя гордость не дает тебе сдаться, а твои силы не дают тебе победить. Признай хотя бы это, Вася. Признай, извинись, и я уйду. Дуэль будет закончена. Никто не умер.

Он молчал. Стоял, опустив голову, тяжело дышал. Потом поднял глаза.

И я увидел там то, чего не ожидал.

Бешенство. Чистое, дикое, неразумное бешенство.

– Я убью тебя, – сказал он тихо. Так тихо, что я едва расслышал.

– Что?

– Я убью тебя, Романов, – повторил он громче. – Ты слышишь? Я убью тебя. Ты думаешь, что ты крутой? Думаешь, что магией владеешь? А я нашел такое заклинание, которое ты даже не представляешь. Меня за него из Академии и выгнали, потому что оно запретное. Но я выучил. Я выучил его, Романов. И сейчас ты его увидишь.

Я нахмурился. Запретное заклинание? Это уже интереснее. Хотя, судя по тому, что он показывал до этого, его «запретное заклинание» вряд ли окажется чем‑то серьезным. Но все равно – лучше перестраховаться.

– Вася, остановись, – сказал я серьезно. – Если ты применишь запретную магию на дуэли, то это уже не дуэль, а преступление. Тебя схоронят так глубоко, что твой папа‑хранитель не найдет.

– Мне плевать! – заорал он, и в этом крике была такая отчаянная, такая детская злость, что я на секунду увидел в нем не противника, а просто испуганного мальчишку, который заигрался и теперь не знает, как слезть с дерева. – Мне все равно! Ты унизил меня перед всеми! Ты… ты…

Он начал плести заклинание. И тут я напрягся по‑настоящему.

Потому что, несмотря на всю его бездарность, это плетение было… странным. Оно было сложным. Слишком сложным для такого, как Головин. Я видел, как он путается в знаках, как пальцы его выписывают не те линии, как магия вокруг него пульсирует неровно, опасными всплесками. Это было все равно что наблюдать за ребенком, который пытается управлять грузовиком. Он не справлялся. Но энергии вокруг него накапливалось все больше.

Синие искры заплясали между его ладонями. Воздух запах озоном – резко, неприятно. У Головина загорелся край рукава, но он не заметил. Он шептал, бормотал, срывался и начинал заново. Глаза его были безумными.

– Плеть Гневного Ветра, – узнал я, и мне стало не по себе. Он же огневик – куда в магию воздуха‑то полез⁈

Это действительно было запретное заклинание. Не то чтобы особо сильное – для мага моего уровня оно не представляло опасности. Но для обычного человека, для мага‑ученика… Оно убивало. Мгновенно. Электрический разряд, усиленный акустической волной – сердце останавливалось, даже если ты был в броне. От него не было защиты, оно проникало через любой щит, воздействуя сразу на внутренние органы. Применять его на дуэли считалось бесчестным, даже если она идет на смерть.

Но он собирался применить его на дуэли. На глазах у сотен людей. То есть, он реально решил меня убить, даже если после этого мало того, что будет опозорен, так еще и за нарушение правил сядет, и надолго?

– Вася, ты охренел? – спросил я, и в голосе моем прорезался металл. – Ты понимаешь, что ты делаешь?

– Я убью тебя! – закричал он в ответ. – Ты слышишь, Романов? УБЬЮ! У нас дуэль до смерти, и мне за это ничего не будет!!!

Сгусток белого света пульсировал между его ладонями. Он рос, становился ярче, горячее. Я чувствовал жар даже на расстоянии. Головин уже не контролировал его – он просто держал этот сгусток, как гранату без чеки, и смотрел на меня с таким выражением, будто уже праздновал победу.

– Сдурел? – я повысил голос, чтобы перекричать треск магии. – Ты убьешь не только меня! Ты и себя убьешь – твое тело не выдержит нагрузки! У тебя стабилизации нет, ты сейчас рванёшь!

– А мне все равно! – заорал он, и в его глазах блеснули слезы. – Ты меня унизил! Ты… Ты отнял у меня все!

Я хотел ответить что‑то вроде: «я у тебя ничего не отнимал, ты сам дурак», но не успел. Потому что Головин вдруг замер. И выдал:

– И твоя Скуратова тоже умрет! Я убью ее после тебя! Она шлюха, Романов, и все об этом знают! Просто ты последний, кто это поймет!

Я замер.

Мир вокруг стал другим. Цвета потускнели, звуки стали далекими. Я слышал только собственное дыхание и биение сердца – ровное, спокойное. Удивительно спокойное для человека, который только что услышал то, что услышал я.

Ника. Он сказал подобную гадость про Нику.

– Повтори, – попросил я.

Голос мой звучал странно – будто чужой. Пустой.

Головин, видимо, не понял, на что наступает. Или понял, но остановиться уже не мог. Его понесло.