Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ), стр. 169

Нахир оживился. Видимо, он любил поговорить, а в караване с молчаливыми погонщиками это удавалось редко.

– О, господин, – начал он. – Пустыня полна чудес и ужасов. Днем она кажется пустой, только песок и солнце. Но ночью… ночью она оживает.

– Например?

– Например, гули. Ты слышал про гулей?

– Мельком.

– Это твари, которые питаются мертвечиной. Но не простой – они ищут свежие могилы, разрывают их, жрут покойников. Иногда нападают на живых, если голодны. Бегают быстро, почти невидимы в темноте. От них спасаются только огнем и сталью. Магия на них действует плохо – они к ней привыкли.

– Интересно, – сказал я. – А еще?

– Еще есть джинны и иблисы, – Нахир понизил голос. – О, это страшные твари, господин. Не те, о которых сказки рассказывают, что исполняют желания. Настоящие джинны – это духи пустыни. Древние, злые. Они могут принять любой облик – человека, зверя, песка, ветра. Могут свести с ума, завести в гиблое место, высосать жизнь. Маги с ними иногда договариваются, но это опасно. Джинны не любят людей. Мы для них – как муравьи.

Я вспомнил битву богов во сне. Джинны были из той же оперы – древние, могущественные, чуждые.

– Ты их видел? – спросил я.

– Нет, господин, и слава богам. Мой дед видел. Он рассказывал, как джинн погнался за их караваном. Трое суток гнался, принимая то облик ветра, то облик шакала, то облик человека без лица. Они отбивались молитвами и амулетами. Дошли не все.

Я кивнул, обдумывая услышанное. Пустыня была не просто пустым местом – она была живой, населенной тварями пострашнее гробничных мумий.

– А сокровища? – спросил я. – Говорят, в пустыне много спрятанных сокровищ.

– Говорят, господин, – Нахир хитро прищурился. – И это правда. Древние города засыпало песком. Целые дворцы, храмы, гробницы. Там, внизу, лежат золото, камни, амулеты, оружие. Но никто не знает точно, где копать. Пустыня ревниво хранит свои тайны.

– Еще я слышал о древних захоронениях, что устраивали в пещерах…

– О, пещеры! – Нахир оживился еще больше. – В горах на западе, говорят, есть пещеры, где спрятаны сокровища древних царей. Целые залы, полные золота. Но туда никто не ходит.

– Почему?

– Потому что пещеры охраняют стражи. Не люди, господин, не гули, даже не джинны. Что‑то другое. Древнее. Те, кто пытался войти, не возвращались. Или возвращались безумными.

– Я был в одной гробнице, – сказал я негромко. – Там тоже было много стражи.

Нахир посмотрел на меня с новым уважением.

– И ты вышел, господин?

– Вышел.

– Значит, боги тебя хранят. Или ты сам себе бог.

Я усмехнулся. Бог из меня был так себе – заросший, грязный, в рваной одежде. Нет, так‑то я уже приоделся, но вот когда вышел… М‑да, не будем о плохом. При российском дворе, если бы я там показался в таком виде, точно бы произвел фурор. Правда, потом дворец пришлось бы проветривать, да откачивать особо впечатлительных дам. Уверен, даже запах мокрого козла рядом со мной сошел бы за изысканный аромат.

– Расскажи про войны, – попросил я. Время тянулось медленно, и мне, успевшему отвыкнуть от человеческой речи, хотелось ее больше слышать. – Здесь воевали?

– О да, господин, – Нахир махнул рукой в темноту. – Вся пустыня – одно большое поле битвы. Тысячи лет люди сражались здесь. С другими людьми, с демонами, с джиннами. Есть места, где песок до сих пор красный от крови, и никто не может даже приблизиться к ним. Где по ночам слышны крики воинов и хохот демонов.

– И кто с кем воевал?

– По‑разному, господин. Древние цари воевали за воду, за земли, за власть. Потом пришли захватчики с востока, с запада. Жгли города, убивали людей. А потом – демоны. Самое страшное было, когда из гробниц полезла нечисть. Вот тогда люди объединились. Все – от магов до простых пастухов. Стояли насмерть. И отстояли.

Он замолчал, глядя на звезды.

– Мой прапрадед участвовал в той битве. Говорят, он убил троих демонов, прежде чем пал. Его имя высечено на камне в храме воинов.

– Ты гордишься им, – сказал я.

– Конечно, господин. Он сделал то, что должен. Защитил своих. Это главное.

Я снова подумал о доме. О тех, кого я должен защитить. О том, что если не вернусь скоро, может случиться что‑то ужасное. Я не знал, что именно – просто чувство, липкое, тревожное, не отпускало. Моя пропажа наверняка поставила всех на уши, и я даже предположить не мог, что в гневе может сделать дядя. Про отца я вообще молчу – терпением его боги точно обделили, хотя мудрости дали с лихвой.

– А что за стражи у Кара Алхет? – спросил я. – Ты их вообще видел?

Нахир помрачнел.

– Пустынные стражи, господин. Их создали древние маги, чтобы охранять оазис. Они охраняют его снаружи, мы изнутри. Стражи не всегда были стражами. Когда‑то это были люди. Лучшие воины своего времени, преданные фараону до смерти. Они поклялись охранять Кара Алхет ценой жизни. И когда пришло время умирать, они не ушли. Маги того времени – великие маги, не чета нынешним – сделали так, что воины остались. Но остались не людьми.

Нахир понизил голос, хотя вокруг никого не было, только мирно бредущие верблюды и сонные погонщики, которые замыкали караван. В центре ехали женщины и дети.

– Их тела истлели, господин. Осталась только суть. То, что делает воина воином – ярость, верность, ненависть к врагам. Это заключили в песок и камень. И теперь стражи – это пустыня. Они везде, где песок, и нигде конкретно.

– Как это понять? – спросил я.

– А вот так, господин. Они могут выйти из любого бархана. Из ветра, из тьмы. У них нет лиц, но они смотрят. У них нет голосов, но они говорят. У них нет мечей, но они убивают.

Он провел рукой по песку, словно гладил что‑то живое.

– Зачастую они выглядят как люди в черных балахонах. Но под балахонами – пустота. Только песок, который пересыпается, когда они двигаются. И глаза. У них есть глаза – желтые, светящиеся, без зрачков. Эти глаза видят всё. Даже то, что у тебя в душе, господин.

– И что они делают? Просто стоят?

– Нет, господин. Они спрашивают. Каждого, кто подходит к Кара Алхет, они спрашивают. Вопрос всегда разный. У одного могут спросить про имя матери. У другого – про самый страшный грех. Третьему – про то, зачем он пришел. И если ответ не тот, если дрогнешь, если соврешь, если испугаешься слишком сильно – они забирают.

– Забирают?

– Забирают в песок, господин. Ты просто исчезаешь. И становишься частью пустыни. Говорят, те, кого забрали, иногда кричат по ночам. Ветер доносит их голоса.

Я представил себе это. Желтые глаза в темноте, пустота под балахоном, вопрос, от которого зависит жизнь. Жуть.

– А если ответить правильно?

– Тогда они пропускают, господин. Расступаются, как туман, и ты идешь дальше. Но никто не знает, какой ответ правильный. Он меняется. Стражи чувствуют ложь. Чувствуют страх. Чувствуют зло. Если ты пришел с чистым сердцем и правдой – может, пропустят. А может, и нет.

Он развел руками.

– Такая у них природа, господин. Они не злые и не добрые. Они просто стражи. Их дело – охранять. И они делают это тысячу лет.

– А пробовали с ними драться?

Нахир усмехнулся.

– Пробовали, господин. Много раз. Маги пробовали, воины, целые отряды. Никто не прошел. Против стража бесполезен меч – он разрубит пустоту. Бесполезна магия – стражи часть пустыни, а пустыня древнее любой магии. Их нельзя убить, потому что они уже мертвы. Их нельзя прогнать, потому что они везде.

– И даже ты будешь отвечать перед ними? У тебя же есть доступ, ну, типа по крови и все такое.

– Даже я, исключений нет. Все, кто входят в Кара Алхет, проходят проверку. Ошибусь, и песок поглотит меня, как и моих людей. Они связаны со мной клятвой – умру я, умрут и они.

– Тогда зачем ты таскаешь их за собой? Пусть бы спокойно жили в оазисе.

– Мы… Мы не можем надолго расставаться друг с другом. Это сложно объяснить, господин, просто поверьте. Но и без торговли нам не жить. Да и не могу я долго сидеть на одном месте. Хотя и всегда возвращаюсь обратно, пусть и не надолго.