Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ), стр. 148

– Молчи, – снова перебила я. – Просто молчи.

Я смотрела на него сверху вниз, и в лунном свете его лицо казалось чужим и одновременно близким до боли. Во мне снова закипало то самое, что уже один раз сорвало все тормоза.

– Ещё, – прошептала я.

И, кажется, он понял.

Его руки скользнули выше, притягивая меня ближе. Я чувствовала, как его тело снова напрягается подо мной. Как его дыхание учащается.

На кровати тихо вздохнула во сне Каома и перевернулась на другой бок.

Я наклонилась к его губам, застыв в дюйме от них.

– Только тихо, – выдохнула я. – Разбудишь принцессу.

И это было последней мыслью, прежде чем мир снова взорвался.

Его руки на моей талии стали жестче, пальцы впились в кожу, и я чувствовала, как под ними наливаются жаром мышцы. Он не говорил ни слова, только смотрел снизу вверх этим своим безумным взглядом, и этого было достаточно. Я поняла, что мы не остановимся. Что эта ночь будет длиться вечность.

Я качнулась на нем, и мы оба задохнулись.

Сверху было иначе. По‑другому. Глубже. Я видела его лицо, каждую тень, каждый блик лунного света на скулах. Видела, как его рот приоткрывается, когда я двигаюсь, как его веки тяжелеют, как желваки ходят под кожей.

– Вот так, – выдохнула я, сама не понимая, что говорю. – Вот так…

Я двигалась сначала медленно, пробуя, изучая, чувствуя, как внутри меня разгорается новый огонь. Огонь, который не думал затухать. Он только набирал силу.

Его руки скользнули выше, сжимая мою грудь, большие пальцы нашли соски, и я вскрикнула – громко, не сдержавшись. Вскрик утонул в полумраке комнаты, разбился о стены, и мне стало всё равно, проснется Каома или нет.

– Тише, – прошептал он с усмешкой, но в его голосе не было и тени требования. Только дразнящий вызов.

Я наклонилась к нему, почти касаясь губами его губ.

– Не хочу тише, – ответила я и ускорилась.

Мои пальцы впились ему в плечи, ногти оставляли следы на коже. Он зарычал – не застонал, а именно зарычал, низко, гортанно, и этот звук прокатился по мне новой волной дрожи.

Ритм сбился. Мы оба потеряли контроль. Его бедра начали двигаться навстречу, толкая меня в бешеном, неистовом танце. Доски пола скрипели под нами, где‑то в углу что‑то упало – кажется, стул. Мне было всё равно. Был только он, только это движение, только этот огонь, сжигающий нас обоих.

– Да! – выкрикнула я, запрокидывая голову. – Да, Владимир, да!

Мои волосы разметались, липли к мокрой шее, к спине. Я чувствовала, как по телу текут струйки пота, смешиваясь с его потом там, где наши тела соприкасались. Воздух в комнате стал густым, тягучим, им невозможно было дышать, но мне и не нужно было. Я дышала им. Только им.

Он сел резко, обхватив меня руками, прижимая к себе так, что моя грудь прижалась к его груди, и я оказалась у него на коленях, лицом к лицу. В этом положении он входил в меня ещё глубже, и я закричала – в голос, не стесняясь, не думая. Крик заметался по комнате, и мне показалось, что стены дрожат.

– Смотри на меня, – прохрипел он, сжимая мои волосы и запрокидывая мою голову. – Смотри, когда кончаешь.

Я смотрела. В его глаза, чёрные в этом свете, расширенные, безумные. И когда волна накрыла меня, когда тело выгнулось в судороге, а из горла вырвался хриплый, почти звериный стон – я не отвела взгляда.

Он кончил следом, вжимая меня в себя с такой силой, что хрустнули кости. Его крик утонул у меня в плече – он зарылся лицом в мою шею и простонал что‑то неразборчивое, горячее, отчаянное.

Мы замерли. Сплетённые. Мокрые. Дрожащие.

Я чувствовала, как бьётся его сердце – где‑то там, внутри, через его грудь, в мою. Оно колотилось, как сумасшедшее. Моё, наверное, тоже.

Не знаю, сколько мы просидели так. Может, минуту. Может, час. Время исчезло. Остались только мы, эта комната, запах секса, вина и пота, и ровное дыхание Каомы на кровати.

Она так и не проснулась.

Я медленно отстранилась, и он отпустил меня, позволяя сползти с себя на пол. Я легла на спину, раскинув руки, и уставилась в потолок. Там плясали тени – от веток за окном, от луны, от наших разгорячённых тел.

Рядом завозился Владимир. Лёг рядом, прижавшись плечом к моему плечу. Мы молчали. Не нужно было слов. Всё, что можно было сказать, мы уже сказали телами.

Прошло ещё какое‑то время. Дыхание выровнялось. Сердце перестало пытаться выпрыгнуть из груди. Мысли начали возвращаться – тяжёлые, неохотные, как пьяные, которых выгоняют из таверны.

Первым заговорил он.

– Нам пора, – голос его был хриплым, севшим.

Я повернула голову. Он лежал, глядя в потолок, и лицо его в лунном свете казалось спокойным. Уставшим. Но спокойным.

– Знаю, – ответила я.

И действительно знала. Где‑то там, за стенами этого домика, была реальность. Были враги. Была опасность. Был мир, который может не простит нам этой ночи.

Но здесь, сейчас, в этой маленькой комнате, пахнущей нами, я не жалела ни о чём.

Я села, чувствуя, как тело отзывается болью в мышцах – приятной, тянущей. Начала собирать с пола остатки одежды. Моё платье было безнадёжно испорчено – разорвано, измято, в пятнах. Я усмехнулась. Надену, как есть.

Владимир поднялся следом. Нашёл свои штаны, одел их, а после рубашку. Подошёл к кровати, где спала Каома, и тихо тронул её за плечо.

– Каома, просыпайся. Надо уходить.

Она что‑то пробормотала во сне, перевернулась, но не проснулась. Пришлось трясти сильнее.

Я натянула платье, кое‑как завязала разорванные лямки. Посмотрела на себя в маленькое мутное зеркало на стене – и не узнала. Растрёпанная, с припухшими губами, с диким блеском в глазах. Но красивая. Впервые в жизни я показалась себе красивой.

Каома наконец села на кровати, протирая глаза.

– Что? – спросила она сонно. – Уже уходим?

– Уходим, – коротко ответил Владимир, застёгивая рубашку.

Я подошла к окну, выглянула сквозь щель в занавеске. Улица была пуста. Только ветер гонял пыль да где‑то далеко лаяла собака.

– Чисто, – сказала я.

Мы собрались в минуту. Владимир встряхнулся как дикий зверь, готовый к атаке. Каома накинула свой плащ, я подобрала с пола туфли – надевать не стала, понесла в руках.

У двери Владимир обернулся и посмотрел на меня. В его взгляде было что‑то… нет, не нежность. Не любовь. Удовлетворение. И какая‑то странная благодарность.

Я кивнула ему. Всё нормально. Всё так, как должно быть.

Он открыл дверь, и ночной воздух ворвался в комнату – свежий, холодный, отрезвляющий. Мы выскользнули в темноту, и дверь за нами закрылась. Следом за нами выскочил Септ – один.

– Сама доберется домой, как проспится, – небрежно отмахнулся он от наших вопросительных взглядов.

Я оглянулась на маленький домик, где всего несколько часов назад перестала быть девственницей, и улыбнулась. Этой ночи не было. Об этой ночи никто не узнает. Она останется между нами – тайной, которую никому не суждено раскрыть. Но я запомню её навсегда.

Наша охрана подъехала почти одновременно, и садясь в машину, я посмотрела на Владимира – кажется, он до сих пор не в себе. Но нет, я так не могу – мне нужно что‑то на память от него.

– Подари мне что‑нибудь, что принадлежит только тебе, – попросила я.

Он завис, что‑то мучительно соображая. Септ тоже тормознул, глядя на нас хитрыми и, кажется, абсолютно трезвыми глазами.

А этот русский… Нет, я не могу! Он взял, да и стащил с себя рубаху!..

– Извини, больше ничего нет, – вручил он мне ее, поклонившись и чуть при этом не упав.

– Эй, я тоже подарок хочу! – очнулась вдруг Каома, капризно надув губы.

– Хм‑м, – завис на мгновение он, а после… Оторвал кусок штанины и отдал его принцессе Египта с таким видом, будто сундук с золотом подарил!

Я едва сдержала смех, глядя на то, как она надела кусок штанины на руку – видимо, чтобы не потерять.

– До встречи, – помахала я им рукой, прижимая к себе его вещь, как великую драгоценность. Она пахла им, и это вызывало во мне дрожь. Ох, кажется, я влюбилась…