Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 216

– Вот поэтому и нужно письмо, – сказал я. – Чтобы у Бюро был выбор. Либо списать надел и получить в округе четыре сотни голодных ртов, либо отдать его человеку, который берётся землю поднять.

– Берётся, – повторил Радован и посмотрел на меня поверх свечи. – Войцех. А ты налоги считал?

– Какие налоги, если земля мёртвая? С неё и брать нечего.

– Э, нет, – помощник поднял палец. – Подать идёт не с урожая, а с десятины надела. Есть урожай, нет урожая, ей без разницы. Примешь четыре сотни десятин, и с первого же дня на тебя лягут подати как с плодородных земель. У нас ведь и так много долгов… Это к твоей закладной у Розенберга, к векселю Бауэра за инструменты и сотне ртов, которым ты харчи обещал. – Он сглотнул и вдруг заговорил быстро, сбивчиво: – Слушай, я ведь это… Я ж тебе сегодня сам эту мысль подкинул, про землю‑то, а сейчас сижу, считаю и… Погорячился я, Войцех. Может, ну её? Ты уверен, что мы это потянем? Одно дело двадцать соток, а тут четыре сотни десятин, да с податями и долгами…

Я глядел на него и не мог сдержать улыбку. Хороший он всё‑таки человек, Радован. Сначала загорится, потом сам же себя раскритикует.

– Потянем, – сказал я. – Смотри сюда. Двадцать соток мучника дали мне столько муки, что я сотню человек хлебом завалил и ещё в амбар складывать не успеваю. Теперь представь четыре сотни десятин под этой культурой. Представил? Мне кажется, что это хороший аргумент в мою пользу. Подати меня пугали бы, если бы мне на той земле рожь сеять. А я туда мучник посажу.

– Так земля‑то мёртвая, – упрямо сказал Радован. – Как ты на ней мучник вырастишь? Это ведь сколько времени нужно, чтобы её плодородие восстановить. У Бреннера столько людей на участке не работает, чтобы торф в таком количестве добывать.

– Это уже моя забота, – ответил я. – Землю я подниму. Как, не спрашивай, всё равно не поверишь. Твоя забота, чтобы письмо грамотно было оформлено с юридической позиции.

Радован повздыхал ещё, поворчал немного и стал быстро листать книгу, оставленную бывшим земельным инспектором в подарок.

Провозились мы до глубокой ночи. Черновиков извели листов десять. Я предлагал написать про голод в империи и пустые лавки, Радован вычёркивал и говорил, что казне про голод писать нельзя, казна такого не любит, получается, будто мы её носом тычем. Радован предлагал ввернуть про мои заслуги перед продовольственной программой, я этот вариант раскритиковал, потому что хвастовство в прошении выглядит ещё хуже. Сошлись на середине.

Вышло у нас в итоге вот что:

'Землевладелец Мейер доводит до сведения Земельного Бюро, что на соседствующем наделе прекращены работы и сорваны поставки, о чём Бюро наверняка станет известно из иных источников. В случае, ежели держатель означенного надела откажется от аренды либо аренда будет расторгнута установленным порядком, землевладелец Мейер заявляет о готовности принять надел со всеми вытекающими обязательствами, включая подати, недоимочные разбирательства и обязательства по продовольственной программе.

В обеспечение серьёзности намерений прилагает выписку из протокола магистра Дорна о новой пищевой культуре, зарегистрированной… то есть подлежащей регистрации в имперском реестре, и обязуется засеять означенной культурой весь принятый надел в первый же сезон, с поставками провизии в имперские закрома.

Ходатайствует о направлении окружного земельного инспектора для составления акта в возможно короткий срок, на основании статьи о ненадлежащем земледержании, с учётом примечания о преимуществе граничащего просителя'.

– Ну как? – Радован отодвинул чистовик и подул на чернила.

– Складно, – усмехнувшись, признался я. – Сам бы такому просителю землю отдал.

Помощник весело рассмеялся. Я поставил внизу подпись, Радован накапал сургуча, и я придавил его печатью землевладельца, той самой, что мне выдали в Бюро вместе с арендными бумагами на сорок седьмой участок. Оттиск лёг ровно, с колоском и номером надела.

– Завтра с утра отвезёшь в Преславицу, на почтовый двор, – сказал я.

– А у тебя есть деньги письмо отправить? – заметил Радован.

– А вот об этом я не подумал, – почесав затылок, ответил я. – Все деньги на крупы ушли.

Помощник вздохнул, полез куда‑то за пазуху и выудил тряпичный узелок. Развязал. На стол высыпалась горсть тёмной бронзовой мелочи.

– С хороших времён завалялось, – не глядя на меня, буркнул он. – На почту хватит, ещё и останется.

Я поглядел на эту горсть меди, и что‑то у меня внутри повернулось. Вот до чего дожил. Помощник казённую почту из своего кармана оплачивает, работники за харчи трудятся, Бауэр под вексель железо отдал, банк Розенберга закладную держит. Куда ни глянь, всюду я должен.

Каждый день просыпаться с этой мыслью было тошно, честно скажу. Но и этап такой, никуда не денешься. Урожай скоро будет в амбаре, реестр на подходе. Со всеми расквитаюсь, до последней бронзовой монетки, и Радовану его узелок верну серебром. А для этого нужно думать не о долгах, а о Преславице. Получу эти земли в свои руки и со всем остальным разобраться будет вопросом времени.

– Сочтёмся, – сказал я вслух. – Спасибо, дружище.

Утром Радован укатил на почтовый двор, а я собрал огородную бригаду у поля.

– Сегодня снимаем урожай, – объявил я. – Весь. Корзины, вёдра, мешки, что у кого есть. Коробочки срезаем ножом по черешку, целиком, не вскрывая. Скорлупа муке лучшая тара, в ней она год пролежит и ничего ей не будет, а вскрытая за неделю пропадёт.

Про год я, наверное, переборщил, но система меня тут же поддержала.

/Культура «мучник». Рекомендации по хранению./

/В нераскрытой коробочке: до четырнадцати месяцев при хранении в сухом тёмном месте./

/Во вскрытом виде: до девяти дней./

– А кусты? – деловито спросил Юрек, поплевав на ладони. – Под корень их?

– Кусты не трогать. Стоят и пусть стоят, поглядим, что с ними дальше будет. И вот ещё что. Крайний ряд у дома, десять кустов, не трогать вовсе, даже близко не подходить. Эти на семена пойдут.

– А чего это они особенные? – прищурилась Марыля.

– А того, что с них следующий урожай начнётся. Первые кусты я из семян через катализатор гнал, пока другого не умел, и половину семян тем катализатором пожёг. Больше я имперской химией свои растения портить не собираюсь. Эти десять дозреют сами, как им природой положено, и семена дадут полноценные. Так что глядите у меня. Стась! К тебе особо относится.

– Да чего сразу я‑то! – возмутился мальчишка откуда‑то из‑за спин.

Работа пошла.

Скоро выяснилось, что снимать мучник одно удовольствие, не то что рожь жать. Ни тебе серпа, ни снопов, ни обмолота. Идёшь вдоль ряда, придерживаешь стебель, чирк ножом по черешку, и коробочка ложится в корзину. Бабы приноровились и затянули песню, мужики таскали полные корзины к амбару, Стась носился с пустыми обратно. Всё‑таки хорошо, что получилось детей к труду пристроить. На моём участке они не гнут спину с малых лет.

Я работал вместе со всеми и считал.

Кустов на моих двадцати сотках стояло без малого три сотни. С куста выходило по восемь, десять, а с самых ядрёных, что росли на самом насыщенном живкой торфе, и по двенадцать коробочек. К полудню счёт перевалил за полторы тысячи, к вечеру система подвела итог.

/Собран урожай культуры «мучник»./

/Снято коробочек: 2 870./

/Оставлено на семенное дозревание: 10 растений, ориентировочно 108 коробочек./

Две тысячи восемьсот семьдесят. Я прислонился к столбу амбара и прикинул на пальцах то, что бригада уже и так обсуждала гудящим полукругом. Из четырёх коробочек мать с Вандой испекли тридцать два каравая. Восемь караваев с коробочки. Стало быть, в моём амбаре сейчас лежало тесто на двадцать с лишним тысяч караваев хлеба.

Двадцать тысяч караваев. С двадцати соток. За неполные две недели от посева.

Я стоял и, честно говоря, сам себе не верил. За спиной у меня две жизни агрономского стажа, и в прошлой я за такие цифры отдал бы правую руку по локоть, а левую в придачу. Шучу, конечно, но результаты были невероятными!