Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 147

Я отступил на пару шагов, прикрыл нос рукавом и сосредоточился. «Взор Фермера» откликнулся не сразу. Голова соображала туго, мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы остановить непрекращаемый бубнеж в голове. Но вот, наконец, перед глазами развернулось знакомое системное окно:

/Причина интоксикации:  «Хмельной корень» (народное название – «дурман‑корешок», «бражная сладость»)./

/Свойства:  при добавлении в брагу значительно повышает крепость напитка. Смягчает резкость спирта, убирает спиртовую горечь. Даже крепкий самогон пьётся легко./

/ВНИМАНИЕ! Пары, выделяемые при вываривании корня, токсичны. Накапливаются в организме постепенно. Симптомы отравления: головная боль, провалы в памяти, бред, галлюцинации, нарушение координации./

/Для потребителя готового напитка опасности не представляет – токсин разрушается при остывании./

/Опасность исходит исключительно от паров во время варки./

Теперь всё встало на свои места.

Старый дурень нашёл где‑то этот корешок и принялся бросать в котёл, чтобы брага выходила забористой, так ещё и пилась легко. Только вот всякий раз, склоняясь над кипящим котлом, Витольд вдыхал пар. И ведь это, судя по всему, продолжалось не один день. Я даже уже и забыл, когда у него начались эти проблемы с головой… С неделю‑полторы назад?

День за днём токсичная дрянь копилась в нём, разъедая рассудок. Сначала память шалить начала, потом бредовое восприятие окружающего мира появилось. А сегодня, видать, накопилось столько, что крыша окончательно поехала. Вот старик и стал кидаться на людей, мешая в одну кучу Гулоса, давно сидящего за решеткой, покойную жену и потерю Радованом семейной реликвии.

Я невольно поморщился. И ведь сам едва не угодил в ту же яму. Постоял‑то всего ничего, а уже с ума сам начал сходить, мерещиться всякое начало. Что говорить про старика, который над этим котлом сутками горбатился.

Ёмкость для браги была опрокинута. На дне котла – подсохшая бражная гуща, а рядом валялся обваренный корешок. Недоварил, значит. И я уже хорошо понял, в чем была причина.

Я наклонился к котлу и притронулся к нему ладонью. Чувствуется едва уловимое тепло. Скорее всего, Витольд варил эту дрянь не позже, как вчера вечером, а то и нынче поутру – перед тем, как рассудок окончательно поплыл и он поковылял на мой участок, чтобы предъявить Радовану за утрату перстня.

Котёл кипел не один час. Изба маленькая, потолок низкий, окна были закрыты наглухо. Вот ядовитый пар и заполнил всё жилое помещение избы. Выветриться ему было попросту некуда.

Самое ужасное, что Витольд ничего и не понял бы. Брага мутит рассудок? Так и должно быть. А что голова вот‑вот расколется от боли, как переспевший арбуз, и память сдаёт – старость, не иначе. Кому в голову придёт винить «безобидный» корешок?

Сначала надо избавиться от заразы. Я огляделся, прикидывая план работ.

Распахнул настежь все окна – и в избу хлынул свежий воздух, сквозняк погнал застоявшуюся вонь к двери. Дышать сразу стало легче, хотя в висках всё ещё пульсировало.

Затем я вернулся к злополучным корешкам. Голыми руками брать не решился, мало ли. Намотал на ладонь подвернувшуюся тряпку, собрал всю связку, что лежала в углу. Перетряхнул остальные пучки трав – нет ли где ещё. Нашёл‑таки: пара корешков завалилась за лавку, ещё один обнаружился прямо в опрокинутом котле, в подсохшей бражной гуще. Видно, эту партию в котле старик так и недоварил: то ли отвлёкся, то ли его как раз и прихватило с головой.

Всё, что нашёл, я вынес во двор и сложил подальше от дома, у покосившегося забора. Туда же отволок и сам котёл с остатками браги – эту бурду тоже придётся вылить.

Закончив, я ещё раз прошёлся по избе, распахнул дверь нараспашку, подпёр её отвалившейся ножкой от стула. Пускай выветривается как следует. К вечеру, глядишь, и можно будет заходить без риска интоксикации.

Теперь стало ясно и другое – отчего в избе всё перевёрнуто вверх дном. Никакой это не грабитель. Сам Витольд и набедокурил, пока рассудок поплыл. Мне же ведь тоже почудилось, что из угла на меня кто‑то смотрит.

Витольд метался по дому – искал то перстень, то покойную жену, то невесть что ещё. Опрокидывал лавки, ворошил сундук, бил горшки. А я‑то изначально подумал, что к нему в дом кто‑то залез.

Я вышел во двор и с наслаждением вдохнул чистый воздух. Голова всё ещё побаливала. Постоял, переводя дух, оперевшись спиной к нагретому солнцем срубу.

По дороге катила телега, запряжённая парой крепких лошадей. На козлах сидел кучер, а позади, на тюках и каких‑то ящиках, расположились трое или четверо работников. Я прищурился, разглядывая.

Густав Бреннер. Собственной персоной.

Сосед с приболотного клина ехал куда‑то по своим делам со своими людьми. Завидев меня, он чуть подался вперёд и махнул вознице.

Телега замедлила ход и встала напротив избы. Бреннер неспешно слез с тюков, отряхнул штаны и направился ко мне.

– Сосед, какая встреча! – он окинул взглядом избу за моей спиной, и брови его поползли вверх. – Подожди. Ты чего это у старого Витольда забыл? Неужто за брагой заглянул?

Я не сразу нашёлся, что ответить.

– Вот уж не думал, что ты любитель выпить, – продолжал Бреннер. – Витольдова бражка, конечно, знатная, всегда у него беру. Она с ног валит лучше столичного вина. Самое то от бессонницы!

– Я не пью, – сухо ответил я. – И тебе, Густав, не советую. Лучше обратиться к лекарю в городе, если проблемы со сном беспокоят.

Бреннер на миг опешил от моего тона.

– От этого добра одни беды, – добавил я, кивнув в сторону избы. – Доводилось видеть, что брага с людьми делает. Ничего хорошего.

Развивать мысль я не стал. Не хотелось ни рассказывать про отравленные пары, ни лезть в чужую душу с проповедями. Хотя небольшой намек на ужасные последствия для пьющего, я всё‑таки обозначил.

– Ну, не пьёшь так не пьёшь, – пожал Бреннер плечами.

Он огляделся, заметил распахнутые настежь окна и дверь, подпёртую ножкой от стула, опрокинутый котёл во дворе. Видно было, что его происходящее во дворе Витольда озадачило.

– А чего у деда случилось? Ограбили, что ли?

– Прихватило немного старика. Умом тронулся малость, – поделился я. – Отвез его к городскому лекарю, а сам тут… порядок навожу.

Бреннер покачал головой, посерьёзнев.

– Эх, старость не радость. Жалко деда. Хороший мужик, хоть и нудный, – он вздохнул, потом снова странно покосился на меня. – А ты, я гляжу, добрый человек. Чужому‑то старику помогать не каждый станет.

Чтобы перевести беседу, я кивнул в сторону телеги. На ней я приметил несколько холщовых мешков перепачканных чем‑то тёмным.

– А ты сам‑то куда путь держишь, Густав? Из деревни едешь? В Преславице торговал?

– Да какое там торговал, – он махнул рукой и поморщился. – Вон, гляди.

Он подошёл к телеге, развязал горловину ближнего мешка и распахнул, чтобы мне было видно. Внутри лежала плотная бурая масса, поблёскивающая на солнце. Комья, похожие на спрессованную землю вперемешку с растительным волокном.

– Торф это, – пояснил Бреннер. – Со своего участка накопал. Думал сбыть в деревне, да только кому он сдался.

– А чего так? – поинтересовался я.

– Дрянь, а не товар, – досадливо усмехнулся Бреннер. – Горит‑то он очень плохо, жару от него совсем нет. Еду не приготовишь. Воду не вскипятить толком, не то что похлёбку сварить. Даже сегодня пришлось вернуть деньги некоторым покупателям. Я уж так и сяк пробовал, всё без толку.

Я наклонился, разглядывая бурые комья. Среди них кое‑где проглядывали тонкие зеленоватые прожилки.

– И вонь от него, – продолжал жаловаться Бреннер. – Как разгорится – такой дух идёт – хоть из дома беги.

Я слушал вполуха, потому что моё внимание было сконцентрировано на этих зелёных прожилках. Уж больно неестественно они смотрелись в торфе. Я не удержался, протянул руку и размял один ком в пальцах. Оказалось, что эти прожилки тянулись сквозь всю толщу торфа.