Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 115
Я медленно перевел взгляд с сабли на его лицо, потом обратно на клинок.
– Это что значит? – осторожно спросил я.
– Сейчас узнаешь, Войцех…
Глава 2
Я нехотя протянул руку и взял саблю.
– Бреннер, зачем мне она? – я перехватил рукоять поудобнее.
– Фронтир куда опаснее, чем ты думаешь, Войцех, – глухо произнёс Густав. – Я думал, что повидал всякое. Несколько войн прошёл, длительные осады, вражеские диверсии. А тут… Дурак старый! – он сплюнул под ноги.
– Давай ближе к сути, – я не выдержал. – Из тебя сегодня слова не вытянешь.
Бреннер тяжело выдохнул, оглянулся на дорогу, будто проверял, не подслушивает ли кто‑то наш разговор. Словно хотел рассказать о чем‑то личном.
– Три дня назад у меня солдат пропал. Юзефом его звали. Молодой совсем, двадцать три года. Вечером был на месте, а утром – пропал. Палатка пустая, но вещи на месте, а самого нет. – Он скрипнул зубами. – Я сперва разозлился. Подумал, что дезертировал: устав нарушил, сбежал к бабе какой‑нибудь в Преславицу или ещё куда. Бывает такое у молодых, особенно когда служба в глуши. Хотел уже его в розыск подать. Конечно, под трибунал бы я его не отдал, но взбучку Юзефу хотелось в тот день устроить знатную.
– А оказалось не так? – уже чувствуя, к чему всё идёт, тихо спросил я.
– К сожалению, нет, – смотря сквозь меня, ответил Бреннер. – На второй день его нашли. В чаще, шагах в трёхстах от лагеря.
Он замолчал, и в этой паузе было что‑то такое, от чего у меня по спине невольно пробежал холодок.
– И что с ним было? – осторожно спросил я.
– В том‑то и дело, что не пойму я, что с ним было, – Бреннер посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло что‑то похожее на растерянность. – Лежал он, будто спал. Ни раны, ни царапины. Одежда не порвана. Но сухой, Войцех. Понимаешь? Сухой, как вяленая рыба. Кожа к костям присохла, глаза провалились. Будто из него всю кровь выпили до последней капли. И не было даже намека на следы борьбы. Он даже саблю из ножен не вытащил.
Я нахмурился. Высушенный досуха человек без единого следа сопротивления. Словно парень просто уснул и отдал свою жизнь кому‑то добровольно. Что же это за чудовище такое⁈ Мне даже трудно представить аналог из своего мира. Может, огромный комар или кровососущий клещ?
– Я этого пацана пять лет знаю, – продолжил Бреннер, и голос его дрогнул. – Тогда война шла на южной границе. Я руководил диверсионным отрядом, а тут мне прислали этого молокососа. Думал, что в первый же день сгинет. Но Юзеф себя хорошо зарекомендовал. Все приказы с особым рвением выполнял, исполнительный солдат. Много воды утекло с тех пор, конечно… – вспоминая события минувших дней, Бреннер тяжело вздохнул. Военный понял, что неосознанно ушел от темы. – А тут меня на фронтир отправили. Срок службы Юзефа к концу подходил. За его заслуги перед империей он мог остаться в столице, но парень решил отправиться со мной на фронтир… Отец его ко мне приходил, просил, чтобы оставил его сына в покое. Мол, хватит с него жизнью рисковать. Молодой, всё ещё впереди. Был ли я виноват, что мои солдаты во мне души не чаяли? Это было решением самого Юзефа, я его не уговаривал идти со мной, что собственно его старику и объяснил. Сошлись в итоге на том, что верну его сына домой в целостности и сохранности. А я ведь руку отцу пожал… В глаза ему смотрел.
Бреннер сжал кулаки так, что костяшки побелели.
Я молча слушал. Постепенно причина странного поведения Бреннера раскрывалась. Всё‑таки, передо мной достойный командир. Для него солдат – это не просто расходный материал или цифра в ведомости.
Я уже не в первый раз отмечал про себя: Густав Бреннер – вспыльчивый, грубый, иногда невыносимый. Но в одном ему не откажешь. Он – человек слова. И то, что он не смог сдержать обещание, данное отцу погибшего, грызло его сильнее всего.
Только зачем мне эта сабля? До сих пор не понимаю.
– Я тогда сорвался, – глухо признался военный. – Чего уж скрывать. Вспылил. Думал, тварь какая в лесу завелась, что солдата моего убила. Собрал человек шесть своих, и пошёл прочёсывать чащу. Найти эту дрянь и порубить в капусту. За Юзефа.
– И нашли? – спросил я.
– Нашли, – Бреннер мрачно усмехнулся.
Он отстегнул от пояса флягу, сделал большой глоток, судя по запаху, не воды, и продолжил:
– На второй день, как раз вчера, наткнулись мы в чаще на стаю. Я таких тварей раньше никогда не видел. С виду – вроде волк, но тощий, спина горбом, шкура голая, серая, тело в каких‑то наростах костяных. Башка вытянутая, пасть до ушей, и зубы в три ряда. И тихие, гады. Волк перед атакой рычит, воет, а эти молча нападают. Из кустов на нас вылетели гады.
– Сколько их было? – поинтересовался я. – Мне ещё не доводилось с чем‑то подобным сталкиваться.
– Голов семь, может восемь. – Бреннер помрачнел. – Мои ребята – не сопляки. Каждый не один бой прошёл. Должны были этих тварей раскидать. А еле отбились. Еле‑еле, понимаешь? Эти твари кидаются без страха, на копьё лезут, лишь бы зубами достать. Сержанта Янека мне порвали так, что я думал, не довезу до городского лекаря. Бедро вскрыли до кости, плечо – в лохмотья. Лекарь говорит, выживет, но воином ему больше не быть.
Густав выдержал небольшую паузу и вскоре продолжил:
– Вот я и говорю – опасен фронтир. Куда опаснее, чем я думал. За три дня одного похоронил, второго калекой сделал.
Я слушал, и в голове постепенно складывалась картина. Точнее, не складывалась. Что‑то тут не сходилось.
– Бреннер, – медленно произнёс я. – А ты не думаешь, что это две разные твари?
Военный нахмурился.
– В смысле?
– Слушай внимательно, – готовясь загибать пальцы, сказал я. – Первого, Юзефа, нашли без следов насильственной смерти. Он даже оружие не успел достать. А ведь он мог в теории хотя бы попытаться оказать сопротивление. Вывод? Смерть наступила в считанные секунды, вполне возможно, что это существо использует какой‑нибудь усыпляющий яд. Твой боец даже не понял, что произошло.
Бреннер замер, переваривая мои слова.
– Хищник, который рвёт зубами и когтями, не станет аккуратно высасывать кровь, – продолжил я. – И наоборот. Если бы Юзефа загрызла стая этих волкоподобных тварей, то от него бы остались одни кости, а не сухой труп без единой раны. Это два разных существа. Те горбатые – это, скорее всего, лесные падальщики. Опасные, да. Но не думаю, что они связаны с его смертью.
Военный долго молчал, глядя в землю. Я почти видел, как в его голове крутятся тяжёлые мысли.
– А ведь верно, – наконец выдавил он. – Чёрт. Я‑то сгоряча всё в одну кучу свалил. Думал, одна тварь у меня людей жрёт. А оно вон как… – Он поднял на меня тяжёлый взгляд. – Значит, в лесу две напасти. Стая этих горбатых – раз. И что‑то ещё, что Юзефа высушило – два. И второе мне нравится куда меньше первого.
Мне оно тоже не нравилось. Я невольно вспомнил слова Беатрис о первородной твари, что бродит по чаще. Той самой, из‑за которой она ушла со своих охотничьих угодий. Той, которой даже смилодон боялся. Высушенный досуха солдат, без следов борьбы… Не она ли?
Но говорить об этом Бреннеру я пока не стал. Незачем сеять панику.
– Ладно, – военный встряхнулся, отгоняя мрачные мысли, и в нём снова проснулся командир. – Я к тебе, Войцех, не только поплакаться приехал. Дело есть.
– Слушаю.
– Хочу твоих людей научить себя защищать, – прямо сказал он. – И тебя самого, если захочешь. Видишь, как оборачивается? Сегодня тварь на моих солдат напала, а завтра к тебе на участок приползет. А у тебя кто? Только девка из лука стрелять умеет, а вот помощник твой лишь перо в руках держать горазд, а копьё – вряд ли. Остальные – мужики работящие, но необученные. Полезет на них стая этих горбатых – перебьют, как кур.
Я задумался. Смысл в его словах был, и немалый. После смилодона я и сам понимал, что моё хозяйство держится на честном слове. Если явится какая‑то напасть, то жертв будет тяжело избежать.