Заложницы вождя, стр. 65

— Ладно, до завтра, герой! — насмешливо проговорил Мурашко, встал, потянулся, халат спал с плеч, и Банатурский впервые разглядел на его петлицах не два, а три кубика. «За меня, наверное, присвоили», — подумал Борис. А следователь, заметив беглый взгляд больного, охотно пояснил:

— Должность у меня капитанская, но… зачем гнать коней? А ты… — Приостановился на пороге. — Хочешь, добрый совет дам? Покорись судьбе. Если честно сказать, без свидетелей, лично я не верю, что ты, блокадник, покушался на чужие руководящие жизни, взрывал поезда, но так сложились обстоятельства, все против тебя, Банатурский. Получишь обвинительное заключение, спокойно подпиши его и… гора с плеч. Мы сами позаботимся о твоей дальнейшей судьбе.

Мурашко вышел. Дверь снаружи заперли. Скрежет ключа остро царапнул по сердцу. Жизнь осталась за стенами этого красного кирпичного здания. Жить ему осталось всего ничего.

Ночью больничную палату, похожую на камеру, посетила Эльза. Не говоря ни слова, легко подхватила его под руку, взметнула к окну, и они полетели низко над трубами заводов, к лесопарку, но спускаться к земле не стали, будто в предутреннем сне мягко стелились над бараками «Сиблага». Часовые в будках задирали головы, смотрели им вслед, ссыльные немки тоже смотрели на них и не шевелились. А потом Эльза вдруг очутилась в колонне подруг по несчастью. Их повели по поляне, заросшей странными черными цветами. И тут она снова увидела Бориса. Она подозвала парня и потянулась к его губам. «Иди прочь! — вдруг лихорадочно прохрипел Борис. — Ты умерла, тебя растопило стальное солнце! Мертвым с живыми не по дороге! Иди прочь!»

Во сне вспомнил забытый совет бабушки, перекрестил девушку. И случилось чудо. Эльза вяло шевельнула рукой, от которой чуть заметно поднимался парок, будто попрощалась и растаяла среди черных цветов.

В «ШТРАФНИКИ»

За сутки до заседания трибунала-«тройки» Банатурского под усиленным конвоем доставили в тюрьму, поместили в камеру, набитую подследственными. Воздух в камере был таким спертым, что едва переступив порог, он закачался, как пьяный, и стал судорожно хвататься за стену.

В камере все уголовники ждали решения своей участи. От переполненной параши в углу распространялся тошнотворный запах. Борис, теряя сознание, сполз на каменный пол, в гущу распаренных тел. Какое-то время лежал, ничего не соображая, проваливался в пучину, взлетал к потолку, плыл в белесом тумане. Когда отдышался, стал соображать, что с ним происходит. Следователь толковал: «У нас невинных не сажают». А он? Почему его посадили? Почему собираются судить? А настоящие враги, злодеи, перерожденцы, такие, как Каримов, наживаются на войне, наслаждаются жизнью, купаются в роскоши, насилуют женщин. Н-да, как говорят мудрые: «Нет правды на земле, нет ее и выше». Завтра — трибунал. Будет великое счастье, если «тройка» приговорит его к расстрелу. Отмучился бы сразу, жизнь чертовски надоела, потеряла смысл, краски, вкус. Тюремное заключение — та же медленная смерть.

После обеда обитателей камеры вывели на прогулку. Не ради заботы о подследственных, просто пришло время убирать камеры. Разношерстная толпа вывалила во внутренний дворик, залитый ярким солнцем. Где-то слышались звуки духового оркестра. Борис поднял голову и вдруг вспомнил: «Сегодня — праздник, сегодня 1 Мая — день солидарности народов всего мира! Вот это да! А он — в клетке. Ребята вышли на демонстрацию, улыбаются, несут плакаты. Мысли Бориса вспугнул зычный голос:

— Всем встать в пары! Живо, живо! Разобраться по двое! И… марш по кругу! Не разговаривать! Из строя не выходить! За нарушение — карцер!

Кто-то осторожно тронул Бориса за локоть. Перед ним стоял «Бура», щербато улыбался. Ничего не объясняя, протянул руку:

— Здоров, «выковырянный»!

— Здравствуй! — Банатурский несказанно обрадовался. Великое счастье — встретить в застенке знакомого. — У тебя вроде полон рот зубов был.

— Шабаш, теперь я не кусачий, — грустно прошепелявил «Бура», — оперы повышибли зубы на допросе. — Он встал с Борисом в пару. Не сговариваясь, пошли рядом по кругу. «Бура» мгновенно приспособился к обстановке: когда они поворачивались спиной к калитке, по обеим сторонам которой стояли надзиратели, он шепотом выкладывал новости. Когда пары поворачивались, они шли с каменными лицами. «Бура» быстро рассказал удивительную историю. Борису показалось, что часовые на вышках и надзиратели давали им поблажку, не мешали разговору.

— Мне вменяли «контру», — торопился «Бура», — я отнекивался, на мне провели «термическую обработку» — шпарили кипятком, потом били по зубам никелированными молоточками. И я, гад, сломался. Признался во всех смертных грехах, коих и не совершал, мол, вредитель, шпион, этот, как его, террорист. Тем и спас душу от мук. Ладно, поместили меня в «одиночку». И вдруг… здрасьте-пожалте, входит в камеру сам Каримов.

— Брешешь?

— Чтоб мне сто лет воли не видать! — «Бура» тайком перекрестился. — Каримов сел, угостил папироской, всю пачку оставил. И так все разобъяснил: «Через три дня вас будут судить, это — хреново. Десять лет без права переписки гарантирую. Я же попробую отвести «маслины» от вас с Борисом. За это вы должны напрочь забыть про Эльзу, упрямо толковать, что лезли ко мне в дом с целью хищений. Клятву дал, мусульманин, после суда отправят нас не к «контрикам», а к уголовникам, а оттуда ему нас легче будет вытянуть, руки, мол, у меня длинные. Итак, забудь про девчонку! Спасешься от смерти.

— Пусть стреляют! Не могу отказаться от Эльзы!

— Ну и хрен с тобой, пропадай! — «Бура» досадливо сплюнул. — А я жить хочу, к теплому морю съездить должен, на крупный фарт надеюсь. Девку-то свою с того света не вернешь. — «Бура» был в замешательстве. — Да, Карим предупредил: «Сегодня вечером будет очная ставка, чтоб мы не толковали вразнобой. Раскинь мозгой, блаженный!..»

«Бура» не обманул. Перед самым ужином Банатурского привели в комнату без окон, где кроме Мурашко, восседал важный военный без знаков различия на гимнастерке. Сюда же доставили и «Буру», усадили напротив.

— Очная ставка! — простуженным басом объявил незнакомый военный. — За ложные показания дополнительный виток за решеткой. Итак, Банатурский, знаешь ли ты этого парня?

— Еще бы, все звали его «Бура», — Борис решил не кривить душой, — вместе ехали в Сибирь из Кировской области.

— А ты, Старостин?

— Полностью подтверждаю.

— Со всеми пунктами обвинительного заключения согласны?

— Э, нетушки! — решительно затряс головой «Бура». — Там мне приписали про какую-то девку. — «Бура» дурашливо кривил щербатый рот. — Мол, мы лезли в дом Каримова с целью выручить немецкую овчарку. Не до девок нам, жратвой разжиться хотели.

— Нужно наказать тех, кто готовил обвинительное заключение, — деланно-строго выговорил Мурашко начальник. — И вам впредь наука.

— Виноват, товарищ начальник! — скромно потупил голову Мурашко.

— А ты, Банатурский, с какой целью проникал в дом генерала Каримова? — И, опережая Бориса, устремив прямо ему в лицо настойчивый взгляд, посоветовал. — Знаю твой характер. Не спеши, хорошенько подумай.

— А чего мне думать, — как можно беззаботнее произнес Борис, — полностью поддерживаю слова Старостина. — Борис старался не глядеть на следователей, был противен сам себе. Столь гадливого чувства прежде ни разу не испытывал, было такое состояние, будто уголовники окунули его башкой в парашу и не отпускали. Краем глаза он все же невольно отметил, как силился удержать довольную ухмылку мокрый от напряжения следователь Мурашко. — Да, и ни одной живой души в доме мы вообще не видели.

— Да и как вы могли увидеть, если дом Каримова был пуст? — Начальник, откровенно удовлетворенный, потирал руки. — Что ж мы с вами, товарищи, предъявим трибуналу, а? Молодой немки в живых, увы, нет, тот уголовник, что лез в дом, убит, у него не спросишь. А в остальном… забили вы друг другу головы, пошли по самым легким следам и уткнулись в г….