Заложницы вождя, стр. 62

— Свет! Мне больно глазам, — слабо попросил Борис, — выключите лампу.

— Потерпи, дружок, — неожиданно вмешался в разговор военный, придвинул табуретку, тоже сел рядышком, — будет день, будет пища. И свет притушим, и в футбол поиграем, все у нас с тобой впереди. А пока… надо поговорить по душам. Согласен? — он широко улыбнулся, обнажив ряд безупречно белых зубов. И эти, словно вылепленные из фарфора зубы заворожили и ослепили Бориса. Он подумал о том, что вряд ли во всем блокадном Ленинграде хоть у одного человека сохранились столь превосходные зубы. И еще он заметил, что хоть военный и улыбался, глаза его, настороженно-колючие, были очень похожими на откровенно-враждебные глаза медсестры. Военный легонько отстранил врача, прочно завладел вниманием Бориса. — Итак, Банатурский, мы уже вполне нормально себя чувствуем. Форменный порядок. Если есть у тебя вопросы, пожалуйста, спрашивай, с удовольствием отвечу.

— Где я?

— Охотно поясню: в больнице НКВД. Это тебя, конечно, не устраивает, — обернулся к врачу и сестре. — Все свободны, товарищи! Итак, для начала я дам совет: бежать отсюда, гражданин Банатурский, невозможно, не пытайся. В конце коридора — часовой, во дворе — сторожевые собаки, разорвут в клочья, а у нас здоровьице — аховское.

— Я в НКВД? — Борису захотелось зарыться лицом в подушку, не видеть этого переменчивого военного, осмыслить слова о побеге. Беды повалили, как лавины с гор. Настала пора горя, хотя, пора радости где-то затерялась. Что может быть хуже, чем попасть в «ежовые рукавицы»? Любой человек, малыш или старик, невольно пугается при одном упоминании этой организации. Не каждый мог расшифровать, что такое НКВД, но все знали другое — если ты упомянут в связи с этой страшной организацией, жить тебе на воле осталось недолго. — Скажите, каким способом я сюда попал? — нашел силы спросить у военного.

— Подробный рассказ об этом у нас впереди, а пока… — военный вновь дружески улыбнулся, даже, кажется, подмигнул Борису — Давай договоримся: не станем морочить друг другу головы. Откровенность пойдет на пользу обоим, тебе, пожалуй, больше, чем мне.

— Эльза! — невольно вырвалось у Бориса. Собственными глазами он видел жуткую гибель любимой девушки, но в глубине души продолжал верить, что ошибся, что ему просто привиделся сон, хотел услышать, что скажет человек, который явно не будет благоволить к нему, тем более, обманывать.

— Понимаю тебя, Борис, как мужчина мужчину, — охотно подхватил военный, — представляю, как тебе нравилась смазливенькая немочка. Или я ошибаюсь?

— Это правда, — Бориса охватила тихая радость, — только она не просто смазливенькая, но… — не знал, как дальше развивать мысль, хотел сказать военному о том, что дело вовсе не в том, что Эльза — немка, здесь было нечто большее, не признающее национальности.

— Что ж, ты, видать, парень хваткий, хоть и явно не вятский, — с веселым добродушием продолжал военный, — двойная удача: красивая девчонка и… отличная крыша для агентурной работы. Понимаю, тебя особенно печалит, что прервалась связь с центром. Я не ошибаюсь?

— Я плохо понимаю, о чем вы говорите, — у Бориса снова потяжелела голова, видимо, действие укола, который привел его в чувство, заканчивалось, — вы-то кто?

— Извини, забыл представиться. Мурашко. Зовут Николай Васильевич. Для тебя, Борис Банатурский, если это настоящее имя, я — следователь внутренней тюрьмы НКВД. А ты…, надеюсь, знаешь, в нашей стране невиновных не сажают в тюрьмы, зато врагам народа пощады не дают и давать не будут. — Мурашко сделал паузу, пытливо оглядел бледное лицо парня, как отреагирует на его жесткие слова. Затем положил на колени портфель, щелкнув замком, выложил перед собой коробочку довоенных леденцов с разрисованной крышкой, на которой алела ветка вишен, бросил в рот леденцы. — Курить, понимаешь, врачи запретили, вот — сосу конфетки, чтобы отвлечься. Хочешь?

— Благодарю.

— У нас с тобой мало времени. Надо быстрей закончить предварительное следствие и… основательно подлечиться перед судом. Здесь хоть и решетки на окнах, зато кормежка хорошая, — следователь говорил ровным тоном, будто дело шло о какой-то мелочи.

— Меня будут судить? — Борис приподнялся на локте — За какие преступления? — Беленый потолок стал быстро чернеть, глаза самопроизвольно закрылись. Борис снова опустился на подушку.

— Нет смысла опережать события, — философски-спокойно пояснил следователь. — В обвинительном заключении все будет разложено по полочкам. Поверь, мне от души хочется по-человечески помочь блокаднику, так глупо попавшему в западню врага, но… — следователь наклонился к лицу Бориса, заслонив собой яркий свет. — Отвечай честно. Когда тебя завербовали? В какой обстановке? Как выглядели вербовщики? Что обещали? Отпираться — не советую, мы все про тебя знаем. И помни, что чистосердечное признание облегчает меру наказания.

— Вы, пожалуйста, не выпрямляйтесь.

— Не понял?

— Хорошо заслоняете свет. При свете я ничего не могу соображать. Теперь спрашивайте.

— Так удобно? Ну, и порядок. Хочешь леденец? Нет. Твоя воля. Что ж, для начала объясни, герой, каким образом ты попал на секретный комбинат?

— Я учился в ремесленном, в Ленинграде, а потом…

— Это я уже знаю. Однако и тут у следствия есть серьезные сомнения. Ваше сороковое училище эвакуировалось из Ленинграда в декабре 1941 года. Во время переправы через Ладожское озеро учащийся Борис Банатурский внезапно исчез, по заявлению очевидцев, он погиб под обстрелом. И вдруг, спустя год, появляется в Щекино некто, сильно похожий на бывшего Банатурского, правда, седой. Объясняет недоуменным дружкам, будто поседел во время ладожской трагедии. Вроде бы все правдоподобно, но… немецкая разведка не предусмотрела еще один момент. Продолжать?

— Ребята, которые меня знали по Ленинграду, — криво усмехнулся Банатурский, — тоже оказались подкуплены немецкой разведкой? Или вы шутите.

— Шутки тут неуместны! — резко прервал следователь Мурашко, и лицо его стало откровенно враждебным. — Шутки начнутся на дальней Колыме, на золотых приисках. — Некоторое время Мурашко сидел на стуле прямой и суровый. Потом вновь напустил на себя доброжелательное выражение. — Будешь раскалываться? Нас не проведешь. Грубо говоря, если станешь запираться, скрывать фамилии сообщников, вполне можешь схлопотать девять граммов свинца в лобешник. Ладно, оставим приговор для трибунала. Знаешь, что такое «тройка»? Итак, повторяю: чем можешь объяснить, что твое появление на комбинате странным образом совпало с прибытием в Сибирь крупной группы врагов народа из Поволжья?

Банатурский неопределенно пожал плечами. Совсем недавно в его жизни был стержень, смысл, а теперь… Он в полной растерянности смотрел на лицо следователя с крупной родинкой под правой скулой и не знал, что ответить.

— Всего через неделю ты встретился со своим связным.

— А как его звали? — машинально, думая о другом, спросил Борис.

— А ну-ка, кончай придуриваться! — впервые злобно ощерился Мурашко. — Разве тебе не знакома Эльза Эренрайх, которая, пряча концы в воду, покончила жизнь самоубийством, чтобы спасти всю цепь, всю организацию. Молчишь? Ладно, я тебе кое-что открою: ваша вредительская организация полностью изобличена. Почти все арестованные немки сознались в совершенном преступлении против советского народа. Одна только Ряшке, очевидный главарь и особо доверенный агент врага, успела отравиться, а остальные, — криво усмехнулся, — отправились к своим праотцам с нашей помощью.

— Так вот оно что! — наконец-то догадался Борис. — Вы раскрыли вражескую организацию? Смешно слушать. Я не знаю, чего вы там насочиняли, но одно мне хорошо известно: вы затравили девчонку, вовсе невиновную. И еще я знаю, в чем она была виновата. Прячете негодяя Каримова, да? — Борис провалился в черную пропасть, последними судорожными усилиями воли пытался удержаться на грани небытия хоть какое-то мгновение, чтобы успеть высказать все, жизнь окончательно потеряла всякую цену. — Пошли вы все к черту! Делайте со мной, что хотите! Но… придет время и вы… — Последним тусклым видением его стало желтое, но совсем не яркое солнце в ковше чугуновоза, он облегченно закрыл глаза.