Заложницы вождя, стр. 50

— Скажи откровенно, Эльза, — неожиданно спросил Каримов, глядя в глаза девушки, — я тебе хоть чуть-чуть нравлюсь? Забудь, что я твой начальник. Думаю, что заслужил право знать твое мнение.

— Товарищ начальник, гражданин, — Эльза молитвенно сложила на груди тонкие руки, — вы спасли мне жизнь, я обязана вам буквально всем на свете, только простите, ради Бога, зачем вам гадкий утенок? Так называла меня подруга по нарам в бараке. Анна очень красивая. Парни в нашей округе бегали за ней.

— Анна, говоришь? — Тонкие губы Каримова сложились в ироническую усмешку. — Анна, и правда, красива и опытна в любви, но у меня с возрастом стачиваются зубы, и притом… изысканная пища быстро приедается. Эльза абсолютно ничего не поняла из последних фраз Каримова, однако заметила, что разговор об Анне пришелся ему по вкусу. И еще ей показалось, что ослышалась, когда сибирский начальник с видом знатока оценивал Анну Пффаф, которую никогда не видел с той поры, как принимал в цехе ссыльных.

— Очень жаль, что Анну арестовали, — посетовала Эльза, наивно надеясь привлечь внимание Каримова к судьбе старшей подруги, — почти месяц, как о ней ни слуху, ни духу. Анна — очень гордая и, если бы вы…

— Анна! — воскликнул волшебник Каримов и громко хлопнул в ладоши.

И будто по мановению волшебной палочки, отворилась дверь и… Эльза зажала рот рукой, чтобы удержать дикий крик. В комнату, с привычной насмешливой улыбкой на красивом, но сильно осунувшемся лице, вошла длинноногая Анна. Она была в неприлично коротком халатике, верхние пуговицы расстегнуты. Да, это была она — исчезнувшая из цеха Анна Пффаф. Каримов, скрестив на груди руки, с садистским наслаждением наблюдал за неожиданной встречей немецких ссыльных.

— Почему не здороваетесь? — ехидно спросил Каримов, отчетливо видя, как растеряны встречей недавние подруги. Он уже давно понял, что может возбудить интерес к жизни, к половому влечению только в момент наивысшего пика человеческих отношений.

— Девочка моя, — Анна прижала голову Эльзы к своей пышной груди, — очень рада тебя видеть. Вскинула глаза на хозяина, уловив кивок, грустно заулыбалась. — Это я очень просила нашего хозяина вызволить тебя из цеха, из тюремной камеры. И вот ты здесь.

— Хотя бы поцеловала дядю в щечку! — скривил губы Каримов. — Плохое у вас, немки, воспитание. Ладно, Анна, дорогая, — замурлыкал хозяин совсем не своим голосом, — пожалуйста, поухаживай за нами. Ты уважаешь бедную Эльзу? Она голодна. Положи хорошей колбаски, красной рыбки, на улице зарождается весна, а у нас уже есть красные помидоры.

Эльза затаила дыхание. Ни на секунду не сомневалась в том, что гордая, неподкупная Анна вспылит, грубо откажется выполнять приказ хозяина, но… первая красавица поселка, затравленно глянув на хозяина, склонила голову, принялась ухаживать за ними, время от времени бросая кроткие взгляды на Каримова и униженно-просящие — на Эльзу. Так смотрит не единажды битая собака на грозного хозяина.

Эльза была в полном замешательстве, абсолютно ничего не могла понять, и от этого ей сделалось еще страшнее. Сидела с обмякшим лицом, десятки вопросов терзали мозг девушки: «Каким образом арестованная органами НКВД Анна очутилась в доме Каримова? Если ее привезли сюда силой, то почему она не возмущается, не протестует, не рвет на себе волосы, а послушно выполняет приказы хозяина, двигается в комнате, как сомнамбула, прислугой в богатом доме. И еще Эльза не могла усвоить: почему Каримов свел ее с Анной в своем таинственном доме?

У Эльзы возникло странное состояние: глазами она жадно ела вкусные блюда, но аппетита не было, поеживаясь под испытующим взглядом хозяина, она пожевала холодную консервированную курицу, откусила ветчину. Редкие по тем временам яства просто не лезли в рот. До слез жалко ей стало молчаливую Анну, хотелось спросить Каримова, почему он не приглашает подругу, но Каримов, словно чародей, уловив это самое мгновение, жестом руки остановил Эльзу.

— Итак, как говорят у вас, в фатерлянде, фройлян, фрейлин! Прошу меня правильно понять и с пользой для себя сделать выводы. Я в душе — интернационалист, любую нацию разделяю по одному принципу: что сегодня ты делаешь для фронта, для победы. К вам, немцам, отношение у меня сложное, как и у всего советского народа. Я сильно рискую, приютив у себя в доме представителей враждебной нации… Я постоянно перерабатываю на службе, держу на своих хрупких, можно сказать, плечах весь промышленный комплекс. И, наверное, могу позволить себе исключение из правил. А вы обе… Каждый человек должен знать свое, предписанное судьбой место. Один восточный мудрец сказал так: «Невольник пусть таскает воду, для кирпичей пусть глину месит. Когда его ты избалуешь, он взбесится и начудесит». Сегодня Аллах и нам разрешил маленько почудесить. Садись! — резко приказал Анне. Молодая женщина послушно села рядом с Эльзой. — Давайте-ка, милые немочки, выпьем вина за нашу победу. Кто не выпьет, то выдаст себя, как пособник фашистов. Учтите, вино особенное, не сибирский первач из самосада. Мне привезли бочонок виноградного вина из далекой земли Бейлаканской. — Каримов разлил по хрустальным бокалам янтарную жидкость, при виде которой у Эльзы запершило в горле. — Ну, за победу и за ваше благополучие, фройляйны. — Каримов пил вино маленькими глотками. Зато Анна опрокинула рюмку залпом, по-мужиски. Лицо женщины раскраснелось почти мгновенно. Не спрашивая разрешения хозяина, Анна сказала по-немецки:

— Милое дитя. По старой дружбе дам тебе совет: обстоятельства сильнее нас. Мы попали в страшную мясорубку, в лабиринт, из которого нет выхода. Немки в России — это грешники в аду. Не противься хозяину, ты даже не представляешь, как он всемогущ. Только в нем наше спасение. А живем мы только один раз.

— О чем ты, Анна? — почти взмолилась Эльза. — Я предпочту смерть, чем позор.

— Тебе виднее, я предупредила тебя.

— Я совсем не понимаю по-немецки, — признался Каримов, поглаживая до синевы выбритый подбородок, — однако хорошо знаю: Анна — рассудительная и умная женщина, и она ничего худого о своем благодетеле не скажет.

Все дальнейшее происходило словно в знакомом ночном полете, когда душа устремляется к звездным мирам и где-то далеко позади остается страшное прошлое. Каримов заставил Эльзу выпить большой бокал вина. Она вынуждена была подчиниться. Вино поначалу обожгло внутренности, затем стало тепло и совсем не страшно. Каримов, Анна, даже хрустальная люстра над головой стали покачиваться, раздваиваться. Забыв о том, кто есть кто, все ели, пили и даже смеялись. Эльза так увлеклась едой, что не заметила, когда Анна бессовестно успела сесть на колени к хозяину. Эльза вообще стала плохо соображать. Ей казалось, что снится бесовский шабаш, так бывало, когда всю ночь лежала на левом боку. Каримов, казалось, забыл о ее присутствии, был занят только Анной, кормил ее с ложечки, обнимал, сам снял зажелтелый лифчик, извлек правую грудь, положил себе на ладонь. Хозяину сделалось жарко, она распахнула его халат, обнажив волосатую грудь. Эльзу Каримов не трогал, лишь приказал сесть напротив и, не отрываясь, смотреть на их неприличия.

— Я этого делать не буду! — мгновенно протрезвела Эльза. И демонстративно отвернулась.

Каримов нахмурился, решительно ссадил Анну с колен, кинул ей халатик. Лицо хозяина приняло озабоченное выражение.

— Госпожи немочки! — Каримов кашлянул, прочищая горло. — Чтобы дальнейшее не вызывало у вас сомнения, вынужден кое-что объяснить. Вы попали в очень скверную историю. — Каримов встал, запахнул халат, свирепо нахмурился, обернулся к зеркалу и, словно невзначай, взглянул на свое отражение. И тотчас переменил выражение, придав лицу задумчивую мудрость. — Человек, девочки, существо весьма странное и малоизученное, имея деньги и здоровье, тянется к сомнительной власти, заполучив оную, стремится к славе, к всеобщему признанию. — Каримов почувствовал: на него нашло вдохновение, посещавшее его весьма редко. И еще с большим чувством он продолжал проповедовать, ни на йоту не сомневаясь, что достигнет цели, сопротивление девчонки лишь еще больше раззадоривало его. — Немецко-фашистские захватчики вознамерились сделать советских людей рабами. К счастью, по Гитлеру не вышло. Рабами станут скоро ваши Гансы и Фрицы.