Заложницы вождя, стр. 43

— Милый мой мальчик, — нежно произнесла Эльза, и тихая радость заполнила все существо, — почему ты сегодня задержался? Я уже устала ждать, да и времени нет. Она оглянулась и вздрогнула. В ее сторону шли двое вохровцев. Охранники имели право потребовать документы у любого на территории комбината, время-то военное. А у нее нет даже заводского пропуска. Чтобы избежать возможных неприятностей, Эльза медленно пошла к столовой. Услышав знакомый милицейский свисток, не остановилась, наоборот, прибавила шаг. Топот ног, крепкая матерная ругань оправдали самые мрачные предположения. Не помня себя от страха, Эльза побежала, не разбирая дороги. Вохровцы схватили девушку у самого входа в столовую, заломили назад руки. Не слушая сбивчивых объяснений, даже не потребовав документов, повели в «дежурку». Очень скоро руки Эльза занемели, она попыталась высвободить их, но дюжие охранники сжали девушку с двух сторон так, что стало трудно дышать. Некстати вспомнились рассказы женщин в бараке, которые «перемывали косточки» этим холуям-вохровцам. Истории были одна другой страшней. Боясь попасть на фронт, охранники буквально зверствовали в тыловом городе, всячески угождали начальству, не признавали никаких законов, были глухи к мольбам пожилых работяг и женщин, обирали малограмотных узбеков, за деньги, за ценные вещи они отпускали жулье, зато выкидывали зимой на мороз тех, кому нечем было откупиться.

Неожиданно Эльзу качнуло, охранники почему-то замедлили шаг. Она подняла голову. Навстречу им бежал Борис, раскинув руки, словно загораживал дорогу вохровцам:

— Стойте! Стойте! — Борис задохнулся от быстрого бега. — Куда вы девушку ведете?

— А ну, ослобони дорогу, щенок! — Рявкнул пожилой усач с багровым пропитым лицом. — Ишь, какой дознаватель выискался! — Сдвинул на затылок шапку-ушанку с облезлой звездочкой. — Не видишь, дезертиршу пымали.

— Погодите, погодите, давайте разберемся, — Борис заволновался, не понимая, какой опасности подвергает себя, выгораживая ссыльную, препятствуя вохровцам, — я могу за нее поручиться! Нет, вы ответьте, на каком основании хватаете встречных и поперечных. Она в прессовом работает, на выходном контроле. — Борис машинально уцепился за портупею усача. Охранник охнул, резко ударил Бориса в грудь.

— Тебе что, житуха надоела, сопля голландская! — заревел усач, перекинул винтовку на руку. — Прибью, как вошь, раздавлю, потому как подвергаюсь нападению при исполнении.

— И впрямь, давай-ка стрельнем его, Платоныч! — мрачно присоветовал напарник усача, — дюжий мужик в красноармейской шинели.

— Можа, он бандюга какой.

— Стрельни, попробуй только! — запальчиво вскрикнул Борис, откуда только в нем прорезалась прыть и сила, ловко подхватил с земли кривую железяку, поднял над головой. — Отпустите девчонку! Я за себя не ручаюсь.

Эльза стояла ни жива, ни мертва, потеряла дар речи. Ее поразило лицо Бориса — решительное, искаженное яростью и болью. Запоздало поняла: сейчас произойдет нечто ужасное. Тот, кого назвали Платонычем, кляцнул затвором винтовки.

— Борис! Милый! — Рванулась вперед Эльза, выскользнув из рук второго охранника. — Ради всего святого, успокойся! Умоляю тебя! Уходи! Ради меня! — Эльза тряслась, как в лихорадке. — Все разъяснится, я ни в чем не виновата, и тогда я приду… Ты мне дороже всех на свете! Уходи! Ну, пожалуйста!

— Я без тебя не уйду! — заупрямился Борис. Ему стало нечем дышать, будто из окружающей атмосферы разом выкачали воздух. — Эльза, ты только ничего не бойся!

— Эльза! Немка! — враз ахнули оба охранника. — Как мы сразу-то не догадались. Видать, из ссыльных, без документов ходит по территории. А этот… — Платоныч кивнул в сторону Бориса. — Выходит, этот — фашистский выблядок, сообщник ихний. Давай и яво прихватим. — Не успел Платоныч приблизиться к Борису, как на дощатую насыпь вспрыгнул дюжий парень в лихо надвинутой на затылок кожаной кепочке.

— Тормозни-ка, отец святой! — Парень протянул руку, останавливая Платоныча. — Оставь-ка его!

— А это что за обезьяна? — рявкнул напарник Платоныча, тоже скидывая с плеча винтовку.

— Урка, рази не видишь! — смущенно ответил заробевший старший вохровец. Он был в замешательстве.

— Оставь, Платоныч, седого! Девку взяли и канайте своей дорогой, седой мне нужен. «Топорик», сами знаете, шутковать не любит.

— Ладно, Урка, — опустил рыжие веки Платоныч, — в следующий раз я с тобой, «Топорик», сполна разочтусь. — Старший вохровец, держа винтовку наизготовку, направив острый штык в сторону уголовника, кивнул напарнику и вновь прихватил Эльзу, они, опасливо косясь, пошли прочь. Эльза перестала упираться, лишь обернувшись, крикнула:

— Я очень скоро вернусь! И запомни, Борис: «Их либе! Их либе!»

Когда вохровцы скрывались за поворотом, Борис, уже окончательно придя в себя, протянул уголовнику руку:

— Выручил ты меня, «Топорик», спасибо!

— Как и ты меня! — загадочно проговорил уголовник. — Слышь, ты что-то вроде побледнел, давно, поди, не жравши? — Бывший уголовник вытащил из-за пазухи горбушку хлеба, сунул в руку Бориса. — На, похавай.

— Не откажусь! — Борис буквально схватил горбушку, принялся за еду. Буркнул набитым ртом. — Где нынче обитаешь?

— Для преступного мира нет границ, — загадочно улыбнулся «топорик», — коль понадоблюсь, найдешь меня… Он склонился к уху Бориса и что-то торопливо зашептал.

Камера дежурной части вооруженной охраны комбината представляла собой мрачную квадратную комнату. Под давным-давно не беленым потолком смутно мерцала электрическая лампочка, но электрического света не было. Свет блекло проникал в камеру из узкого, забранного снизу деревянного козырька, на улице быстро темнело, однако Эльза успела осмотреть новое свое прибежище — стены с черными водяными разводьями, деревянная койка на день была поднята к стене и замкнута на висячий замок. В углу светлело ведро без крышки — параша. На каменном полу, по углам проступала изморозь. Эльза дрожала не столько от холода, сколько от нервного перенапряжения. Скорчившись, она устроилась на каменных ступенях. Некоторое время сидела в оцепенении, потом девушку вдруг стали душить слезы. Попыталась успокоиться, взять себя в руки, осмыслить, что с ней произошло. «За какие провинности забрали ее вохровцы и посадили в мрачную камеру? Возможно, арестовали из-за отца? Или из-за матери? Пожалуй, скорей всего взяли за то, что незаконно пользовалась «гвардейскими» обедами. А вдруг прознали про ее ночные видения? Словом, как любила говорить бабушка Луиза, было бы желание, а вину найти можно. Мне всего 16 лет, и я не сделала ничего плохого. И вдруг новая догадка ошеломила Эльзу. Во время видения она стала невольной свидетельницей расстрела отца. Теперь, наверное, пришла и ее очередь. НКВД всегда вырубает «врагов» под корень».

Прислонясь спиной к холодной стене, Эльза стала размышлять о том, какая черная кошка пробежала между их трудолюбивой и смирной семьей и советским правительством. Жили в миру с соседями, пакостей родной стране не творили. Наверное, единственной виной Эренрайхов было то, что они уродились в России немцами. Да, гонения на них начались не сегодня. Она была совсем маленькой, когда в районе начались аресты «врагов народа». Их арестовывали повсюду: на скотном дворе, в сельсовете, в механической мастерской, на пекарне и в магазине. Вечерами, Эльза хорошо помнила это, отец и мать, плотно прикрыв ставни, шептались и жалели пострадавших. Да, творилась недоступная их уму дикость. Соседи — добрые приятели, умелые пахари и сеятели, любители поиграть на губной гармошке, выпить кружку-другую пива, и вдруг… Оказывается, все они, тайно сговорясь, готовили убийство самого товарища Сталина. Зачем он им был нужен? С какой стати нужно убивать вождя? Этого ни отец, ни мать уразуметь не могли.

«С отцом уже разделались, — ужасающе — спокойно подумала Эльза, — теперь уж точно настала моя очередь». Она отчетливо представляла ночное видение: кирпичная тюрьма-лабиринт, камера без окон, ее любимый фатер, беззвучно кривя окровавленный рот, сползает на каменный пол камеры. Дурнота подступила к горлу. Эльзе показалось, что, стуча сапогами, идут к ее камере палачи. Она вскочила, ударилась головой о какой-то крюк, принялась изо всех сил стучать кованую дверь руками и ногами. Но все вокруг было зловеще-тихо.