Заложницы вождя, стр. 29

Плохо помнит, как дотянула до конца смены, как уступила место молчаливой сменщице — чернобровой украинке. Шагнула в сторону, тяжело оступилась на груду чугунных болванок. Ноги дрожали, все плыло перед глазами: «Неужели заберут? За все строго наказывали: брак считается саботажем, за саботаж — расстрел». Она представила себя стоящей у каменной стены, шеренга солдат вскинула винтовки, через секунду командир скомандует «пли» и… Эльзе почудилось: кто-то громко называет ее фамилию. Девушка приподнялась.

— Эй, немки! Есть среди вас молодая ссыльная Еренбайн? Или вы по-русски не ферштейн? Может, ошибаюсь с фамилией, легче вагон угля разгрузить, чем ваши клички выговаривать.

Сквозь дым и копоть Эльза разглядела женщину, похожую на пришелицу совсем из иного мира. Вместо привычного ватника или брезентового фартука на ней красовалось богатое зимнее пальто с пышным воротником, на голове — меховая шапочка. Женщина выглядела очень странно в прокопченном цехе. «Зачем я ей нужна? — встревоженно подумала Эльза. — Промолчать или…» Она хотела уйти прочь, но вдруг подумала о том, что возможно, женщина принесла весточку от мамы. Ведь начальник Каримов обещал узнать, хотя… вдруг старичок-военпред доложил о моем промахе? Да, но тогда вместо женщины в городском пальто за ней пришли бы энкеведисты.

— Вы не меня ищете? — Эльза осторожно приблизилась к женщине. — Я — Эренрайх.

— А зовут как? — грубо спросила городская.

— Эльза.

— Верно, Эльза Эренрайх. Тогда, на, распишись вот здесь! — Ткнула наманикюренным пальцем в лист бумаги, протянула карандаш.

— А зачем это?

— Придет время, узнаешь. Расписалась? Верни карандаш. Теперь держи! Это — талон на дополнительный обед в спецстоловой, талон на «гвардейский обед». — И грубовато пошутила: «Наедай шею, как бычий хвост.»

— Простите, а вы, случайно, не ошиблись? — Эльзу снова бросило в дрожь — ждет сурового наказания за промах в цехе, а ей дают дополнительный обед. — Я — ссыльная Эренрайх, поймите это! — Талон жег ей ладонь.

— Чего тут не понять, — «городскую» перекосило от злости, — вас стрелять надо, как бешеных собак, а вам… добпайки. — Ну, что зенками зыркаешь? Давай, хиляй в столовую, да смотри, чтобы зеки не узнали про талончик, оттяпают вместе с рукой. — Странная грубиянка в богатом одеянии многозначительно хмыкнула и растаяла в дыму.

По цехам комбината в ту пору буквально ходили легенды о «гвардейских талонах». Толковали работяги, будто бы в «спецстоловой» «гвардейцев трудового фронта» кормят «от-пуза», выдают дефицитные блюда, мясо, сметану, курятину. Поэтому Эльза не смогла сразу оценить, какое великое счастье ей привалило, и отупело разглядывала желтый картонный квадратик, не понимая, что дальше с ним делать. Не представляла, где отпускают «гвардейцам» обеды. Но самое удивительное состояло в том, что талон выдали только ей одной. В цехе говорили, что добпайки получают те, кто выполняет по две-три нормы.

— Граждане немки! — прозвучала знакомая команда старшины конвоя. — Всем собираться у ворот прессового корпуса и ждать, когда подадут платформы.

— Вот злыдни, — фыркнула перепачканная копотью толстая Маргарита, — еще платформы нет, а уже на улицу выгоняют.

Платформ еще нет, — дошло до сознания Эльзы, — можно успеть пообедать. — Она заколебалась, рассуждая про себя. Коль ей выдали талон, по логике, она должна его использовать. Родители с детства приучили девушку к пунктуальности, к четкому выполнению распоряжений старших. Она поднялась на десяток ступеней вверх по железному трапу, чтобы высмотреть, что делает конвой, не прибыли ли еще платформы. Разжала кулак.

«Гвардейский талон», — плотный, коричневый, был реальностью. И Эльза решилась пойти поискать столовую, о которой столько слышала.

Помещение, где, по слухам, питались «гвардейцы», Эльза представляла неким сказочным дворцом, похожим на их колхозный Народный Дом. И кушанья, наверное, там и впрямь отменные. Бывало, в деревне в осеннюю пору созывали праздник по случаю окончания уборки урожая. Какое чудесное и волнующее было торжество! Столы ломились от яств — волжские осетры лежали целиком на специальных противнях, дымились домашние бифштексы, призывно розовели в тарелках и блюдах телячьи языки, холодное мясо, а сколько было солений и варений — не сосчитать. Каждая хозяйка пыталась удивить соседей своим кулинарным мастерством. — Эльза облизала потрескавшиеся губы. Вспомнила вдруг еще одну деталь: когда колонна проходит мимо спецстоловой, женщины невольно замедляют шаг, чтобы вдохнуть аппетитные запахи. Девятые сутки ссыльные живут впроголодь, едва таскают ноги, питаются баландой, сваренной на мучной болтушке да мороженой картошке, черной и противно-сладкой. И вот ей представилась возможность подкормиться. «Колонна обычно собирается около часа, — мысленно прикинула девушка, — я за это время успею съесть первое и второе, хлеб захвачу с собой, угощу Анну». И вдруг с горечью вспомнила: Анну еще вчера арестовало НКВД прямо средь бела дня, в цехе. Пришли двое в гражданской одежде, показали мастеру какую-то бумагу и через пару минут увели с собой Анну Пффаф. Куда? Зачем? На эти вопросы ответа никто из женщин не получил.

И все-таки Эльза решилась. Осторожно отделилась от группы ссыльных, занятых грустной беседой, через служебную калитку выскользнула во внутренний, никем не охраняемый двор, давно приметила нужную доску в заборе; много раз видела: таким способом ходят в столовую «вольные» — отодвигают доску, висящую на верхнем гвозде, пролезают в щель и… И вот она за пределами цеха. Надо было спешить, однако ноги словно бы приросли к земле. Страшное смятение охватило девушку. Оказывается, человек может очень быстро привыкнуть к неволе — она не знала и не могла идти, как все люди, без конвоя, стала похожа на слепую, потеряла не только ориентиры, но и привычку просто ходить в одиночку. Редкие прохожие, казалось, подозрительно оглядывали ее, отпускали по ее адресу враждебные выражения, хотя самих выражений и оскорблений она не слышала. Наверное, каждый из них только и думает, как бы задержать и арестовать беглянку. К растерянности присоединился страх — слепой, всепоглощающий, от которого задрожали колени и взмокло под мышками. Эльза представила, что будет с ней, если любой вохровец потребует предъявить документы. Однако, пересилив страх, она побежала к приметному двухэтажному зданию.

Столовая для «гвардейцев» не имела ничего примечательного — обычный огромный зал, столики на четыре человека. Как и в любой рабочей столовой, здесь из кухни валил пар, официантки выскакивали из кухни, как черти из преисподней, на ходу поправляя тарелки, криво стоящие на подносах. Ни лепнин на потолке, ни мраморных колонн, ни жареного мяса и в помине не было.

Эльза осторожно огляделась и присела к столику, за которым доедал пшенную кашу худой паренек в черном ремесленном бушлате. И еще она обратила внимание на то, что паренек был седым. Завидя девушку, он поднял на нее изумительной чистоты голубые глаза, и что-то кольнуло Эльзу в грудь, наверное, жалость.

— К вам можно?

— Садись, не занято! — бросил паренек, даже стул отодвинул.

— Благодарю!

— Откуда ты взялась, такая вежливая?

Вместо ответа Эльза, как пропуск в загадочный волшебный мир, положила на краешек стола заветный картонный прямоугольник, давая понять случайному грубияну-соседу, что попала в спецстоловую не случайно, что они тут все на равных. И еще Эльза заметила такую деталь: паренек бережно подъедал хлеб, ссыпал крошки в ладонь и проглатывал. Это, конечно, было неинтеллигентно, но ей понравилось. С детства в семье Эренрайхов царило прямо-таки молитвенное отношение к хлебу, к любой пище, которую, по словам матери, Господь давал им за труды праведные. Это чувство, как неосознанное до поры суеверие, глубоко сидело в душе. И Эльзе вдруг захотелось отдать картонный талончик на обед этому изможденному седому юноше, он, конечно, из-за гордости откажется, но… можно просто положить талон и уйти. Седой, будто прочитав ее мысли, снова поднял голубые глаза, и взгляды их встретились. Оба почему-то сильно смутились. Хорошо, что в этот момент появилась официантка, сгребла со стола ее талон, презрительно наморщив остренький носик, фыркнула и удалилась на кухню.