Игра похоти: Искушение (ЛП), стр. 174

Его руки проходят по всей длине моих ног, подушечки пальцев впиваются в плоть. Он останавливается у резинки кружевных трусиков, и его грудь начинает вздыматься ещё чаще.

— Перевернись.

— Что?

— Спиной ко мне.

Больше я ничего не спрашиваю и повинуюсь. Только поворачиваю голову, чтобы наблюдать, как он рассматривает остальное моё тело. Его взгляд неподвижно прикован ко мне, слегка расфокусированный.

Кадык Аполлона дёргается. Не один, а три раза, а пальцы сильнее сжимают мои бёдра, словно ему приходится собирать всю волю, чтобы сдержаться.

— Так, — с трудом произносит он. — Тебе придётся снова перевернуться. Ты слишком меня отвлекаешь, и, кажется, я только что забыл всё, что собирался сказать.

Стоит мне снова лечь на спину, как край футболки взлетает вверх. Мне даже не приходится отрываться от матраса: Аполлон силой стягивает её с меня и отправляет в полёт через всю комнату. Я даже не смотрю, куда она упала.

Потому что я обнажена перед ним. На мне остались одни крошечные трусики. И его взгляд не пропускает ни сантиметра моей кожи. Наверное, мне стоило бы испытывать хотя бы лёгкое смущение, ведь мы знакомы всего несколько месяцев и больше половины этого времени провели в ссорах. Но вместо этого я устраиваюсь поудобнее и отвечаю на его взгляд. Приглашаю его пировать моим телом, пока от него ничего не останется.

Из его горла вырывается гортанный стон. Руки взлетают к рубашке, и вместо того, чтобы спокойно расстегнуть её, он рвёт полы в разные стороны, заставляя все пуговицы разлететься. Ткань распахивается, обнажая татуированный живот, и одним плавным движением соскальзывает с плеч. Каждый сантиметр тела этого парня словно тщательно выведен рукой художника, стремившегося создать совершенство.

Он тут же принимается за ремень, быстро расстёгивает его и избавляется от чёрных брюк, оставаясь в одних боксерах.

— У тебя всегда был слишком дерзкий и властный рот, агент Лиакос.

В одно мгновение его тело оказывается над моим. Губы прижимаются к губам, его язык вторгается мне в рот, находит мой и преследует его, пожирает так, словно Аполлон умирает от голода, а я — его любимое блюдо. В его поцелуе нет ничего нежного, как нет нежности и в том, с какой собственнической жадностью он заявляет права на мои губы. Он яростный, страстный — такой поцелуй обрекает тебя больше никогда в жизни не желать никаких других.

Его тело давит на моё, я чувствую между ног его возбуждение и инстинктивно обхватываю его талию ногами.

Аполлон отрывается, чтобы перевести дыхание, но тут же набрасывается на мою шею, тяжело дышит мне в кожу, покрывая её поцелуями и лёгкими укусами. От удовольствия я выгибаю спину и двигаю бёдрами ему навстречу, а пальцы цепляются за его плечи, впиваясь ногтями.

— Ты такая… вкусная, — шепчет он, спускаясь к ключицам.

Он отстраняется лишь затем, чтобы посмотреть на мою грудь, с лукавой усмешкой и сияющими глазами.

Я дрожу с головы до ног от желания снова почувствовать хотя бы малейшее его прикосновение. Подаюсь ему навстречу, приглашая, и он зажимает левый сосок между двумя пальцами, начиная медленно оттягивать. Я только успеваю застонать, когда одновременно с этим он опускает голову и берёт правый в рот. Язык ритмично проходится по нему, губы втягивают окружающую кожу, и я окончательно теряю связь с реальностью.

Он играет с моим телом, словно это его любимое занятие, словно он абсолютный, непобедимый чемпион, который не проиграл ни одной партии. Двигается по мне, как фишка по игровому полю, не пропуская ни одного хода, и без труда добирается до победной клетки. Он знает правила наизусть, прекрасно знает, что делать, как реагировать, куда двигаться.

Но всё заканчивается слишком быстро — или, по крайней мере, мне так кажется. Он оставляет поцелуй между грудей и кончиком языка прокладывает оставшийся путь до моего живота.

Когда он останавливается у края трусиков, меня пронзает сильная дрожь. Я пытаюсь ухватить его за длинные пряди волос, но он ускользает. Снова оказывается у края кровати, оставляя меня сгорать от желания.

— Аполлон…

Он подносит указательный палец к губам, приказывая молчать.

А затем стягивает боксеры.

И вот он передо мной — во всей своей красоте и совершенстве. Широкие плечи, мускулистые руки с выступающими венами. Рельефные линии пресса переходят в глубокую V у паха. Каштановые волосы растрёпаны, пробор совсем сбился набок, и часть лица скрывают упавшие пряди.

Он до боли красив. Так красив, что забыть уже невозможно. Одна только мысль о том, что он здесь и весь принадлежит мне, поджигает каждое нервное окончание.

Я не раздумываю — наверное, потому, что мне, в сущности, всё равно. Просто говорю то, что думаю, выплёвываю слова без малейшего стеснения:

— Ты невероятно красивый.

Похоже, я застаю его врасплох: щёки вспыхивают, и на мгновение ко мне возвращается застенчивый Аполлон. Лицо озаряет мягкая улыбка.

— Ты здорово на меня запала, агент, да?

— Всё не так. Думаю, после тебя я больше никогда никого не захочу. Ты испортил мне всех мужчин, которых я ещё могу встретить. Я не просто запала на тебя, Аполлон. Я уже тобой одержима.

Кажется, именно этих слов он и ждал.

Первым делом он хватает меня за обе лодыжки и подтягивает к краю кровати. Я вскрикиваю от неожиданности, но совсем не сопротивляюсь.

Он широко разводит мои ноги, словно полностью распоряжается моим телом, а я ему позволяю. Занимает отвоёванное пространство и склоняется надо мной.

— Любой мужчина, который когда-нибудь попытается приблизиться к тебе и занять моё место, в моей голове уже мёртв, — медленно шепчет он, словно хочет впечатать в меня каждую букву.

Я понимаю, что покраснела, когда кончики его пальцев касаются моих скул, а на щеке появляется ямочка вместе с самодовольной, нахальной улыбкой.

Без предупреждения он меняет положение, хватает за бёдра и заставляет перевернуться к нему спиной. Я каменею, внезапно слишком остро осознавая и прыщики на коже, и шрамы от прежних высыпаний.

Но он всё понимает. И даже не даёт мне возразить. Ложится поверх меня, опираясь на локоть, чтобы не давить всем весом, и целует впадинку у основания шеи.

— С твоей спиной всё в порядке, Лав, — успокаивает он. — В тебе нет ничего некрасивого. Для меня каждая часть тебя прекрасна. Я хочу тебя всю.

Я ему верю. Он бы не стал мне лгать. Я уже успела понять: из всех них Аполлон меньше всего стесняется говорить именно то, что думает. Без фильтров.

— И если тебе от этого станет легче, знай: я направляюсь вовсе не туда. Ну что, позволишь?

Я душу постыдный стон, уткнувшись в матрас, а потом выдыхаю:

— Да.

— Не расслышал, агент, — насмешливо произносит он.

— Gamíste sas. Гамисте сас. Пошёл ты.

Теперь я действительно чувствую, как он смеётся, прижавшись губами к коже моей спины между лопаток.

— Eísai axiagápitos ótan me prosválleis. Исе аксиагапитос отан ме просвалис. Ты очаровательна, когда меня оскорбляешь.

Его зубы слегка прихватывают кожу, пока он спускается ниже, вдоль позвоночника. За собой он оставляет дорожку мурашек, несколько задушенных от удовольствия звуков и покалывание, которое добирается до самых кончиков пальцев ног.

Я едва не вскрикиваю, когда его зубы останавливаются на ягодице, а пальцы подхватывают тонкую полоску стрингов.

— Немного приподнимись, Лав, иначе я их не сниму. Если, конечно, ты не предпочитаешь, чтобы я просто сорвал их зубами.

Мой таз поднимается сам собой. Аполлон цепляется за бельё и медленно, методично стягивает его по моим бёдрам, полностью обнажая меня перед собой.

Я слышу его резкий выдох и поворачиваю голову ровно настолько, чтобы увидеть его. Он застыл, внимательно изучая каждую деталь моего тела, словно ему предстоит выучить его наизусть.

— А ведь всего месяц назад я чуть тебя не придушил в аудитории Йеля, — бормочет он.

В следующее мгновение он сжимает обе мои ягодицы и разводит мне ноги, склоняясь между ними. Прикусывает ягодицу и смещается внутрь, прокладывая языком воображаемые дорожки. Я дрожу в его руках и мысленно умоляю, заклинаю его продолжить.