Игра похоти: Искушение (ЛП), стр. 163

МЫ БУДЕМ СМЕЯТЬСЯ НАД ЗОЛОТЫМИ БАБОЧКАМИ.

Локи знает историю этой фразы Шекспира. Я рассказал ему однажды вечером вроде этого, когда мы лежали на полу баскетбольной площадки, словно в мире не существовало тысячи более удобных мест. Я рассказал, что она значила для Шекспира и его героев. И рассказал, что она значит для меня и Афродиты.

Мы будем смеяться над золотыми бабочками. Будем смеяться над болью. Будем смеяться над мимолётным и суетным. Будем смеяться над страданием. До слёз.

Потому что я отказываюсь плакать только из-за грустного и смеяться только над хорошим. Я отказываюсь раскладывать свои эмоции по отдельным ящикам, поэтому буду смеяться над болью и плакать от радости. Буду смеяться от радости и плакать от боли.

Я буду смеяться, когда мне будет не хватать сестры.

А иногда буду и плакать.

Именно так я хочу прожить свою жизнь.

Чувствуя всё до самого конца.

Локи смотрит на чёрную надпись с лёгкой улыбкой, протягивает руку и касается её кончиками пальцев.

— Она прекрасна.

— Спасибо, потому что никаких отрицательных отзывов я всё равно не принимал бы.

Он наклоняется и оставляет поцелуй у меня на боку. Прикосновение его мягких губ к коже посылает по телу приятную дрожь, и руки покрываются мурашками.

Я хватаю его за ткань толстовки и подтягиваю выше, чтобы наши лица оказались напротив друг друга.

— Кстати, насчёт того твоего недоразумения минуту назад…

Я ещё не успеваю добраться до его губ, как нас окликает чей-то голос:

— Блэкфорд и Лайвли, сколько раз мне ещё заставать вас за поцелуями в моём спортзале и напоминать, что трахаться здесь нельзя?

Я резко оборачиваюсь и вижу тренера Моргана. Высокий мужчина с седыми волосами и огромной любовью к футболкам-поло стоит в дальнем конце зала, скрестив руки на груди.

— Нам пора, — шепчу я Локи.

— Я вас обожаю, ребята, вы это знаете, но мне нужно закрывать зал. Целоваться можете и снаружи. — Он указывает на входные двери.

Я повторяю его слова Локи, который тихонько посмеивается и торопится собрать вещи. Он бросает мне футболку, я натягиваю её обратно и быстрым шагом направляюсь к выходу.

Тренер Морган останавливает Локи, чтобы похлопать его по плечу. Он от него без ума, и я знаю, что вслух он этого никогда не признает, но уверен: Локи — его любимый игрок. И я так же уверен, что с самого первого дня после его ухода Морган ждал и надеялся, что тот вернётся в команду.

— Ты отлично сыграл.

— Спасибо, тренер.

Морган — один из немногих людей, рядом с которыми Локи чувствует себя достаточно комфортно, чтобы пользоваться голосом.

Потом тренер переводит взгляд на меня и притворно фыркает.

— А ты, Гермес, прекращай орать про победный секс и победные минеты.

Я ему подмигиваю.

— Вон отсюда. Живо!

Оказавшись в коридоре, я беру Локи за руку и тащу за собой, в первое же укромное место, где нам никто не помешает. Но далеко уйти мы не успеваем: он останавливает меня, прижимает к ближайшей стене и целует.

Мы целуемся, переводим дыхание, смеёмся — и начинаем снова.

А я могу думать только о том, насколько прекрасна нормальность.

Потому что нормальная жизнь — не значит скучная.

Ни одна жизнь не бывает скучной, если рядом с тобой исключительные люди.

ЭПИЛОГ: ПОЛНЫЙ СТАКАН

Два с половиной года спустя

Если уж совсем честно, в мире существует множество типов людей.

Гермес был уверен в этом уже очень давно.

Типов людей бесконечно много, и так или иначе — из-за самой природы жизни, её неожиданностей, прекрасных вещей и боли, внезапных поворотов и тупиков, заставляющих нас менять направление, — мы в итоге успеваем побывать каждым из них.

Даже Шекспир говорил: «Я принимаю мир таким, каков он есть: сценой, где каждый играет свою роль».

Так и мы. День за днём мы превращаемся в разные версии самих себя, пока наконец не находим ту, которую способны полюбить.

Иногда мы главные герои, иногда — второстепенные персонажи. Порой мы безупречные герои, принимающие правильные решения, а порой — антагонисты, даже в собственной истории. Бывает, мы забываем реплики из сценария, становимся обычной массовкой или дублёрами, которым наконец выпал шанс выйти на сцену. А можем и вовсе оказаться просто зрителями в зале.

Но одно можно сказать наверняка: роль найдётся для каждого, и она всегда непредсказуема. Потому что на огромной сцене под названием мир мы не одни. Каждая встреча определяет и то, какую роль нам предстоит сыграть. Мы сталкиваемся с другими, заражаем друг друга собой и превращаем это великое представление под названием жизнь в настоящий сложный, завораживающий бардак.

В тот майский день, например, Гермес главным героем не был.

— И где, мать их, Коэн и Макака? — воскликнул Арес, оглядывая толпу студентов. — Только не говорите мне, что они даже в такой день где-то свалили трахаться.

Кампус был забит людьми в мантиях: кто-то уже рассаживался на белых стульях, расставленных прямо на траве, другие стояли и болтали, переходя с места на место, чтобы поздороваться с друзьями и однокурсниками.

В то майское воскресенье в Йеле отмечали Class Day. Это был особый день перед настоящей церемонией выпуска — Commencement. Более неформальное событие, где студенты поднимались на сцену, произносили речи, вспоминали забавные истории и часто надевали вместо академических шапочек самые нелепые головные уборы.

На следующий день Хейвен должна была получить диплом, но в это воскресенье её выбрали одной из студентов, которым предстояло выступить с речью. Проблема заключалась в том, что до начала оставалось двадцать минут, а её всё ещё не было. Хайдес тоже отсутствовал.

Пришли все, включая Тейю, Лав и её мать.

Гермес, Хайдес, Афина, Аполлон, Арес и Лиам окончили университет в мае прошлого года. Получить диплом по экономике для Гермеса оказалось довольно легко, стоило их жизни наконец стать нормальной. Больше никаких безумных родителей, ещё более безумных дедов и смертельных игр, придуманных специально, чтобы их прикончить.

— Я знаю, где их искать, — внезапно выпалил Герм.

Он почти бегом пересёк кампус. Многие здоровались с ним, кто-то даже хлопал по спине, и он отвечал своей лучшей улыбкой.

За эти годы многое изменилось, но кое-что осталось прежним: например, Игры Богов не прекратились, просто теперь их проводили за пределами университета.

Их дело по-прежнему находилось под защитой ЦРУ, но общественности сообщили, что убийцей Куинли был не Гермес. Сам Гермес любил называть этот великий переломный момент концом своей «эры Reputation».

Всё началось заново с Майка Уоллеса, третьекурсника экономического факультета. Однажды Гермес заметил у его девушки синяк на скуле, кое-как замазанный косметикой. Тогда они навели справки на Уоллеса, пригласили его на Игры и заставили признаться. То, что он поднимал руку на девушку, оказалось лишь верхушкой айсберга, так что им даже пришлось остановить Афину, пока она не избила его до больницы.

Неделю спустя он уже не был студентом Йеля и сам сдался властям. Девушка, Дебби, остановила Гермеса прямо посреди кафетерия, чтобы поблагодарить. Как именно она обо всём узнала, оставалось загадкой, но вскоре слух разлетелся по коридорам. И каждый раз, когда какой-нибудь студент исчезал, взгляды, которыми провожали братьев по кампусу, становились всё менее враждебными.

Добравшись до западного крыла, Гермес нашёл там Хайдеса и Хейвен. Он слишком хорошо их знал. Хайдес прислонился к стене, а она стояла перед ним в выпускной мантии. Их пальцы были переплетены, и они по-детски раскачивали сцепленные руки, тихо переговариваясь и посмеиваясь.

Гермес сунул два пальца в рот и протяжно свистнул.

— Эй, дива! Убери член обратно, сейчас не время!

Хейвен обернулась с огромной улыбкой, а на лице Хайдеса идеально смешались раздражение и веселье.