Последний император. Книга 2 (СИ), стр. 21

— Господа, — начал он, — я собрал вас, чтобы обсудить вопрос жилья. Вы знаете, что у нас строится много заводов. Вы знаете, что на эти заводы со всей России стекаются люди. Я хочу, чтобы эти люди жили не в бараках, как скоты, а в нормальных домах. Но денег у казны на постройку дворцов для рабочих нет и не будет. Поэтому я придумал вот что.

Он указал на чертёж. Дом был трёхэтажным, с четырьмя подъездами, и каждый подъезд вёл на лестничную клетку, с которой открывались двери в четыре квартиры на этаже. Всего, таким образом, дом вмещал сорок восемь квартир. Планировка каждой была до предела простой: большая комната в двадцать метров, кухня в восемь метров, кладовка в четыре метра и небольшой тамбур. Всё вместе было около тридцати четырёх квадратных метров, плюс-минус перегородки. Никаких лифтов, никаких парадных лестниц, никаких украшений. Стены просто кирпич, перекрытия были деревянные балки, крыша из железа. Отопление печное, с дымоходами, выведенными в общие стояки.

— Почему три этажа? — продолжал он. — Потому что это максимальная высота, при которой ещё не нужен лифт (массовое производство которых начнется только после 40-х годов), а подниматься пешком посильно и старику, и ребёнку. Почему четыре подъезда и четыре квартиры на этаже? Потому что это даёт сорок восемь квартир на дом, а шесть таких домов это уже почти триста семей. Почему одна комната? Потому что рабочему, который только что приехал из деревни, не нужны хоромы. Ему нужна крыша над головой, тёплый угол, место для сна и еды. Если он захочет большего, то пусть заработает и построит себе дом побольше. А мы дадим ему старт. Квартиры будут государственными, сдаваться внаём по твёрдой цене не выше пяти рублей в месяц. Это меньше, чем он сейчас платит за койку в бараке.

Горемыкин, который по своей должности отвечал за порядок в городах, задумчиво разглядывал чертёж. Видно было, что он прикидывает не столько стоимость, сколько последствия.

— Ваше Величество, — осторожно произнёс он, — затея благая, спору нет. Но где мы найдём столько строителей? Артели, которые сейчас работают на казённых стройках, и без того перегружены. А если нанимать частных подрядчиков, стоимость каждого дома взлетит вдвое против вашей сметы.

Кирилл ответил не сразу. Он знал, что этот вопрос возникнет, и подготовил ответ, который, как он ожидал, вызовет у Горемыкина меньше всего энтузиазма.

— Строить будут заключённые, Иван Логгинович. Те самые, которых мы сейчас содержим в острогах за казённый счёт и которые не приносят государству ровным счётом ничего, кроме расходов. Я уже говорил об этом Витте, когда мы обсуждали строительство Транссиба. Принцип тот же: преступник должен отрабатывать свой долг перед обществом не сидением в камере, а трудом. Мы создадим трудовые лагеря при каждой крупной стройке. Заключённых будут охранять солдаты регулярной армии, именно те, кто сейчас прохлаждается в гарнизонах, ожидая войны, которая неизвестно когда начнётся. Пусть служат делу, а не скучают в казармах.

Горемыкин поморщился, но Победоносцев, к удивлению Кирилла, одобрительно кивнул. Константин Петрович, при всей своей консервативности, был человеком жёстких взглядов и считал, что наказание должно быть наказанием, а не казённым иждивением.

— Идея трудовых лагерей не нова, — заметил он своим сухим, бесстрастным голосом. — Ещё Пётр Алексеевич гонял каторжников на стройки. Вопрос в дисциплине и в том, чтобы солдаты действительно охраняли, а не брали взятки за поблажки.

— Этим займётся военное ведомство, — сказал Кирилл. — Я дам соответствующие указания. Теперь о главном: масштабы. Я хочу, чтобы в течение следующего года такие дома были построены при каждом крупном строящемся заводе. В Перми, в Красноярске, в Нижнем Новгороде, в Архангельске, в Воронеже. По шесть домов на первых порах это даст жильё почти трёмстам семьям на каждом заводе. Дальше будет больше, по мере роста производства. Я назвал эти дома «Николаевками». Просто, коротко, запоминается. Пусть знают: царь думает о тех, кто строит империю.

Витте, который всё это время что-то высчитывал на полях своей неизменной записной книжечки, поднял голову и спросил только об одном:

— Себестоимость одного дома, Ваше Величество. Я прикинул выходит около пятнадцати тысяч рублей, если строить из местного кирпича и своими силами. Сорок домов это шестьсот тысяч. В масштабах казны терпимо. Но я хотел бы понять: мы строим это как казённое жильё и навсегда оставляем за государством или планируем когда-нибудь продавать?

— Пока сдаём, — ответил Кирилл. — Через десять-пятнадцать лет, когда люди встанут на ноги, можно будет подумать о выкупе. Но это не сейчас. Сейчас главное это построить.

Он уже собирался отпустить министров, когда вдруг добавил, словно вспомнив о чём-то важном:

— И ещё одно, господа. Это касается не только кирпича и крыш. Когда рабочий приходит на завод, у него часто есть дети. Маленькие дети, которых не с кем оставить. Мать или отец работают, а ребёнок предоставлен сам себе. Это непорядок. Я хочу, чтобы при каждом новом заводе, а со временем и при старых, был устроен детский сад. Отдельное помещение, тёплое, чистое, где дети рабочих могли бы находиться под присмотром, пока родители на смене. Родители приходят утром на завод, приводят ребёнка, оставляют его там, идут спокойно работать и забирают вечером. Государство возьмёт на себя оплату воспитателей и питание для детей. Это не благотворительность, господа. Это расчёт. Рабочий, который не волнуется о том, что его ребёнок один дома, работает лучше. Рабочий, чьи дети сыты и в тепле, не бунтует. И завод, у которого есть ясли, получит лучших работников, чем тот, у которого их нет.

Витте убрал записную книжку в карман и покачал головой, не в знак несогласия, а в знак того, что он, при всей своей привычке к императорским затеям, всё ещё не переставал удивляться их размаху.

— Ваше Величество, — сказал он, — если мы осуществим всё, о чём вы сегодня говорили, через десять лет русский рабочий будет жить лучше, чем любой другой рабочий в мире. Но я должен предупредить: расходы вырастут. Детские сады, жильё, страховые кассы, пособия всё это требует денег. Я найду их, но тогда нам придётся где-то ужаться.

— Ужимайтесь там, где это не вредит делу, — ответил Кирилл. — Но на жильё и на детей не ужимайтесь. Это основа. Если мы построим заводы, но не дадим людям человеческих условий, заводы встанут. Если мы дадим людям условия, но не дадим заботы об их семьях, они уйдут туда, где эту заботу дадут. Мы строим не только заводы, Сергей Юльевич. Мы строим новую Россию. И в этой России даже простой токарь должен знать: его труд уважают, его семью ценят, его дом это его крепость, а не его сарай.

Он отпустил министров и остался один. За окнами, в темноте декабрьского вечера, кружился снег. Где-то далеко, в Перми, в Красноярске, в Архангельске, на его заводах сейчас работали люди, которые ещё не знали, что царь только что придумал для них дом. Дом, который назовут просто Николаевка. Но именно из таких простых вещей — тёплого кирпича и крыши над головой и вырастала та самая новая Россия, ради которой он жил.

Спустя время.

Декабрь 1896 года стоял в Петербурге особенно морозным. Столбик термометра опускался ниже двадцати градусов, Нева замёрзла до самого дна, а над городом по ночам разливалось то особенное, густое, лиловое свечение, какое бывает только в самые сильные холода. Кирилл сидел в своём кабинете в Аничковом дворце, закутавшись в тёплый шерстяной плед, и смотрел на разложенные перед ним бумаги. За окнами выла метель, в камине потрескивали дрова, но мысли его были далеко отсюда, за тысячи вёрст, в Сибири, под Красноярском, где ему виделось нечто, чего ещё не существовало, но что однажды должно было появиться.

Он только что закончил просматривать отчёты о ходе строительства Красноярского станкостроительного завода. Завод рос быстро, мост через Енисей был сдан в октябре, и теперь грузы шли бесперебойно. Но чем больше он думал о Красноярске, тем яснее понимал: одного завода мало. Красноярск должен был стать не просто промышленным центром, а чем-то гораздо большим. Где-то там, среди отрогов Саянских гор, на берегах Енисея, природа создала идеальное место для того, о чём он пока не решался говорить вслух даже с Витте.