Последний император. Книга 2 (СИ), стр. 13

— Ваше Величество, — начал он, — я начну с самого неприятного, чтобы потом перейти к хорошему. Дефицит бюджета на этот год составит по моим расчётам около двадцати миллионов рублей. Это меньше, чем мы опасались, но всё же дефицит. Французский кредит покрывает лишь часть программы. Я вынужден просить вас утвердить два новых сбора: временный квартирный налог в городах с населением свыше десяти тысяч душ и повышение акциза на табак. Ни то, ни другое не вызовет народного восторга, но даст казне около семи миллионов. Остальное я надеюсь покрыть за счёт ускоренного сбора пошлин и доходов от винной монополии, которая с нового года вводится ещё в десяти губерниях.

Кирилл молча кивнул, но в душе у него шевельнулось знакомое, уже почти привычное за эти годы чувство, та самая смесь досады и холодного азарта. Восемнадцать миллионов дефицита. Два года назад эта цифра прозвучала бы как приговор. Теперь это лишь как досадная помеха, которую нужно устранить. Он вспомнил, как в прошлой жизни ему приходилось латать бюджеты заводов, где дыры были куда страшнее, а кредиторы были куда беспощаднее. Тогда он действовал по одному и тому же принципу: сначала найти скрытые резервы, потом необходимо увеличить доходы, и только в последнюю очередь можно резать расходы. Здесь, в масштабах империи, логика была та же. Винная монополия уже дала сто восемьдесят миллионов дополнительно. Таможенные пошлины дали ещё сорок. Подоходный налог только начинал работать. Значит, резервы ещё есть. Значит, нужно искать дальше. И он знал, где искать. Там, где деньги лежат без движения, не принося никому пользы. В земле. В недрах. В лесах, которые до сих пор уходят за границу за бесценок. Нужно только до них добраться.

Кирилл взял проект указа о налогах и медленно, пункт за пунктом, прочитал его. Квартирный налог бил по городским обывателям, но акциз на табак был менее чувствителен для бедных слоёв. Он вспомнил, как в прошлой жизни изучал налоговые системы разных стран, и счёл предложение взвешенным. Подписал. Затем спросил о французском кредите.

— Кредит поступает по графику, — доложил Витте. — Первый транш, тридцать миллионов франков, уже в Госбанке. Часть этих денег, согласно вашему повелению, направлена на ускорение строительства Мурманской верфи и на закупку станков для Красноярского завода. Кстати, Красноярский мост обещают сдать в октябре, что на месяц раньше срока, который вы поставили подрядчикам. Я взял на себя смелость премировать инженеров за усердие.

— Правильно сделали, — кивнул Кирилл. — А что со сгущёнкой и тушёнкой?

Витте позволил себе короткую улыбку, одну из тех редких улыбок, которые появлялись у него, когда дело касалось проектов, лично близких императору.

— Завод в Тамбове заложен, оборудование заказано в Германии, к осени начнут монтаж. Кубанский завод ждёт окончания уборочной, чтобы не отвлекать рабочих от полей. Сибирский пока на стадии изысканий. Но я уже договорился с датчанами о поставке сепараторов для сгущённого молока: у них лучшие в Европе, и они согласны продать нам технологию. Через год, я полагаю, мы сможем дать армии первую партию собственного сгущённого молока.

— Отлично. А теперь скажите мне, Сергей Юльевич, — Кирилл пристально посмотрел на министра, — как обстоят дела с теми, кто не хочет платить новые налоги? Я имею в виду не мужиков, а наших дорогих дворян, которые привыкли жить на всём готовом.

Витте помрачнел. Он ждал этого вопроса.

— Оппозиция в Государственном совете усиливается, Ваше Величество. Не открыто, открыто никто не решается выступать против ваших реформ. Но подспудно. Саботируют назначения, затягивают согласования, жалуются в частных письмах. Я бы советовал вам после коронации обновить состав Совета. Убрать тех, кто откровенно мешает, и ввести новых людей, из земства, из промышленников, из военных. Вы имеете на это полное право.

— Займёмся этим осенью, — сказал Кирилл. — А пока готовьте мне список. Не тех, кого убрать, а тех, кого поставить. Кто работает, тот и будет в Совете. Кто интригует пусть едет в свои имения и там интригует с соседями. Дальше.

Витте перевернул страницу и перешёл к внешней торговле. Здесь цифры были уже совсем иными: приятными, почти вдохновляющими. За первое полугодие Россия продала за рубеж товаров на шесть процентов больше, чем за тот же период прошлого года. Особенно вырос экспорт обработанного леса и керосина. Французские закупки уже в полтора раза превысили плановые. Если так пойдёт и дальше, то обещанный Парижу объём поставок будет выполнен досрочно, и тогда можно будет сократить долю товарного погашения в пользу денежного а значит, оставить больше товаров для других покупателей и продать его дороже.

— А что с нашим мебельным цехом в Архангельске? — спросил Кирилл, выслушав отчёт.

— Морозов телеграфировал сегодня: смета готова, участок под цех расчищен, строителей нанимают. Просит прислать художника-проектировщика из Петербурга. Я уже списался с академией художеств, они рекомендуют одного из своих выпускников, который работал в Париже и знает европейский рынок. К осени он будет на месте.

Кирилл удовлетворённо кивнул. Он знал, что мебельный цех это проект не на год и даже не на два, но именно такие проекты, рассчитанные на перспективу, в конечном счёте меняли лицо страны. Люди, которые покупают русскую мебель, рано или поздно начнут покупать и русские станки, и русские книги, и русские идеи.

Он отпустил Витте и до часа пополудни успел разобрать почту, подписать несколько указов и наскоро пообедать. Ровно в час в кабинет вошёл Столыпин, высокий, чернобородый, как всегда безупречно одетый, но с той же усталостью в глазах, которую Кирилл замечал у всех своих лучших людей. Он приехал из поездки по чернозёмным губерниям, где лично инспектировал ход аграрной реформы, и привёз с собой целый ворох бумаг. Разложил их на столе, но, прежде чем начать доклад, поднял глаза на императора и произнёс с какой-то мрачной торжественностью:

— Ваше Величество, я должен сказать вам правду. Реформа идёт. Но идёт она трудно.

Он рассказал о том, что за минувший год из общины вышли около ста двадцати тысяч крестьянских дворов. Цифра по масштабам империи небольшая, но для первого года вполне приличная. Большинство вышло в чернозёмных губерниях, где земля дорога и мужик видит смысл в самостоятельном хозяйстве. В нечернозёмных хуже: там община держит крестьянина не столько землёй, сколько круговой порукой, боязнью остаться один на один с неурожаем. Крестьянский банк выдал ссуд на сумму около трёх миллионов рублей, и первые сто хуторов уже обзавелись конями, плугами и семенами. Но есть и тревожные сигналы: в нескольких уездах Саратовской и Самарской губерний общинники силой пытались вернуть вышедших обратно, ломали изгороди, травили посевы. Пришлось вызывать полицию, в двух случаях даже солдат.

— Это меня не удивляет, — сказал Кирилл. — Община это не просто форма землевладения. Это образ жизни. Люди веками жили в ней и боятся перемен. Но перемены всё равно наступят, хотят они того или нет. Наша задача это сделать так, чтобы те, кто вышел, не пожалели о своём решении. Чтобы их поля были зелёными, их амбары полными, а их дети сытыми. Тогда остальные, глядя на них, захотят выйти сами.

Столыпин согласился и добавил, что переселенческое движение на восток тоже набирает обороты. За первое полугодие в Сибирь отправилось более десяти тысяч семей, в основном из малоземельных губерний центра. Там, на новых землях, они получают наделы, освобождение от податей на пять лет, подъёмные и скот. Но проблем хватает: не везде готовы дороги, не везде построены школы и больницы. Переселенцы ропщут, и если не ускорить обустройство, энтузиазм может смениться разочарованием.

— Я помню об этом, — сказал Кирилл. — У меня на столе лежит записка от министра путей сообщения. Он обещает к осени пустить дополнительные эшелоны для переселенцев. А вы со своей стороны готовьте списки всего необходимого для новых посёлков. Крыша над головой, вода, печь это минимум. Всё остальное можно достроить потом. Но этот минимум должен быть у каждой семьи, которая решилась на переезд.