Ну какой же ты мерзавец! (СИ), стр. 51

— А твоя судьба сидеть здесь? Быть для сыновей мёртвой, не общаться с повзрослевшими внуками и не видеть правнуков?

— Я знаю, что у вас всё хорошо, — Марина слабо улыбается. — Ну и… маленького Аркашу и зайку Аришу я видела

— Что это значит?

— То и значит, — Марина приподнимает подбородок, — твой отец умудрился однажды их привезти ко мне, и никто не узнал об этом

— Ты сейчас серьёзно?

— Да

— Да вы издеваетесь! — Демьян повышает голос и разворачивается к матери. — Что вы устроили?

Мне становится обидно за Демьяна и за его братьев, которые знать не знали, что с их матерью

— Скучно им, — говорю я. — Вот и всё. Развлекаются

Марина неодобрительно косится на меня

— Дети выросли, — поясняю я, — гормоны уже не так вставляют, как по молодости, а встретить тихую старость вместе вы просто не можете. Не в состоянии. Вам нужны тайны, экстрим, адреналин… Вот и устроили себе развлечение

Поднимаюсь со скамьи

— Поэтому вы и до сих пор послушница, — пожимаю плечами. — Ваша мать-настоятельница не дура и всё понимает

— Так у тебя, что, зубки есть, что ли? — Марина сердито щурится на меня. — Не тебе меня судить…

— Столько лет ваши сыновья ничего знать не знали о вашей судьбе, — я приближаю своё лицо к лицу Марины, — да, они выросли, но они так и остались вашими сыновьями, но вам со старым козлом, который любит, чтобы сиделки его мыли голыми руками, было всё равно

Крылья носа Марины вздрагивают

— Ой, а что Аркаша не рассказывал, да, как заставляет сиделок его морщинистого хомячка намывать ручками?

— Как ты смеешь…

— Не быть тебе монахиней, — заявляю я, — вот так. И да, пока ты тут с цветочками возишься, твой Аркашуля время не теряет. И когда я играла его Маришу, он хотел, чтобы я его раздела и помыла своими ручками.

Марина возмущённо распахивает глаза, и в них я вижу обиду, гнев и, кажется, что-то похожее на стыд. Она открывает рот, чтобы возразить, но я уже разворачиваюсь, но я поднимаюсь на ноги и шагаю к удивлённому Демьяну. Решительно беру его под локоть и говорю:

— Пошли

Я чувствую под пальцами твердые мышцы и его пульс, который бьется так же бешено, как мой.

— Это я должен был рычать на мою мать, а не ты, — ошарашенно говорит он и позволяет мне его уводить от матери. — Да и отца ты моего зачем подставила?

— Не подставила, а рассказала правду, — зло шепчу я. — Пусть теперь думает, кто за джунджуриком твоего папули ухаживает

Вот теперь посмотрим, сможет ли Мариша спокойно сидеть в монастыре и думать о вечном.

— Это очень грешные мысли для женского монастыря-то, — шепчет Демьян

— Вика, ты, что, проверяешь веру моей матери?

Я останавливаюсь. Демьян тоже притормаживает, и я в изумлении говорю:

— Ты в первый раз меня по имени назвал

И в его глазах я вижу, как он сам понимает это. Его зрачки расширяются, и он тихо говорит:

— Я и сам не заметил.

Глава 63. Ты не умеешь любить

* Демьян *

— Демьян, ты меня слышишь? — спрашивает раздражённая Даша

Прошло два дня после визита в женский монастырь

После того, как я назвал Вику по имени, я отвёз её домой и отстранился

Назвал её по имени. Впервые

Это было слишком близко. Слишком по-родному

Горошкина должна оставаться Горошкиной. Ну или Емельяновой. Не Викой

— Демьян! — Даша повышает голос

Даша стоит у книжного шкафа, прислонившись бедром к краю высокой тумбы, на которой стоит бронзовая статуэтка цапли

На Даше домашнее платье: шёлк цвета морской волны, текучий, с широкими рукавами-"крыльями", которые, когда она жестикулирует, взметаются

Обручальное кольцо холодно поблёскивает в тусклом свете торшера

— Да что тебе от меня надо?! — рявкаю я и отвлекаюсь от напряжённого созерцания потолка с лепниной в стиле ампир

Я лежу на диване, который Даша выбрала в прошлом году: итальянский бархат цвета бургунди, мягкий, но скользкий, и с него постоянно сползают подушки

Даша вернулась вчера вечером

Молчаливая и угрюмая

Смотрю на неё, а она на меня, и в её глазах столько злости, будто я сжёг её новую шубу

Но и я сам смотрю на неё без любви и терпения. Она меня бесит. Я хочу посидеть в тишине и подумать

Подумать, какого чёрта Горошкина перестала быть для меня Горошкиной? И почему она стала смотреть на меня иначе?

А тут Даша мешает мне размышлять

— То есть ты меня и не слушал? — Даша в ярости прищуривается

— Дарья, — я выдыхаю, — я сейчас не в настроении

— Так я тоже, знаешь ли, без настроения! — моя жена разводит руки в стороны, и шёлковые широкие рукава зловеще колышутся. — Опять, наверное, сидишь и думаешь о своей Горошкиной? Так она тебе и не дала, да?

Я смотрю на Дарью исподлобья

Она явно нарывается сейчас на крупную ссору. Только я не понимаю, почему она решила сейчас провоцировать меня на агрессию?

Зачем она меня так отчаянно кусает?

Где моя холодная и равнодушная жена, которой всё равно на то, кого я трахаю и о ком думаю?

— Господи, Демьян, тебе сколько лет?! — не унимается Даша. — Это же смешно!

Она ревнует?

Нет. В этой женщине никогда ко мне не было любви. Она уважала меня за силу, власть и деньги, но любви — не было. Если бы я в одночасье стал обычным человеком, то она бы потеряла ко мне уважение и не оглядываясь ушла

И меня это устраивало

Тогда почему она сейчас так отчаянно желает со мной поссориться? Почему она злится? Почему её буквально трясёт от бешенства?

— Знаешь что, мой дорогой… — торопливо говорит она.Она садится в кресло напротив меня. Резные ножки, инкрустированные перламутром, скрипят по паркету. Даша поправляет подол платья, и шёлк шуршит, как змеиная кожа. Её пальцы, тонкие, с идеальным маникюром цвета бордового вина, напряжённо сжимают подлокотники

Подаётся в мою сторону и возмущённо шепчет:

— Ты никогда не был тупым мужиком, который ради эмоций готов всё разрушить…

— Чего ты ко мне прикопалась? — спрашиваю я

— Я вижу… вижу, Демьян, — шипит она, — ты хочешь всё бросить…

— Да откуда тебе знать, чего я хочу? — удивлённо спрашиваю я

Я тут сам нихрена не понимаю, что со мной происходит. Знать не знаю, чего хочу и что чувствую, а Даша, видишь ли, всё про меня поняла

— Большая часть жизни прожита, — Даша тяжело вздыхает. — Мы родили и вырастили детей. У нас уже внуки, Демьян. У нас хорошая семья

— Да ты что, — хмыкаю я

— А что в ней плохого?

— Я тебе с кучей баб изменяю, — прищуриваюсь я, — ночами дома не бываю. Спим мы в разных спальнях. Неделями можем не говорить

Я резко замолкаю, потому что мне становится тошно и противно

От самого себя

От Даши

Я делаю вдох и сглатываю ком отвращения

— Я не хочу об этом говорить, — я поднимаюсь на ноги и торопливо шагаю прочь. — Встреться с подружками и по душам болтай

— Раньше тебя всё устраивало! — на повышенных тонах заявляет Даша

Я останавливаюсь и рычу:

— И тебя тоже всё устраивало

Я замираю и медленно оглядываюсь на Дашу, которая сидит с прямой спиной и в ярости смотрит перед собой

то-то не так

И дело не в Вике. Вика для Даши лишь прикрытие. Она за этими злыми разговорами о моей школьной влюблённости и провокациями на конфликт прячется. И это она себя пытается уговорить, что у нас “хорошая” семья и что половина жизни прожита

— Я не понял… — делаю шаг к Даше. — Ну-ка, посмотри на меня, Дашуль…

Даша вскидывает подбородок и переводит на меня надменный и презрительный взгляд, в котором затаилась тёмная искра тоски и разочарования

Я растерянно моргаю

Я знаю глаза моей жены, и они стали после её долгой поездки другими, будто… будто там под низким пасмурным небом она что-то важное оставила

— Дем, — она встаёт и делает ко мне шаг, — всему своё время… Да и разве умеешь ты любить? М?