"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 899

— Абсолютно правильно понимаете, товарищ Хабаров, — усмехнулся товарищ Сталин. — А по поводу отношения к этим планам руководства Казахстана я вам вот что скажу. Они сами попросят об этом, когда узнают все подробности того, что надо совершить меньше чем за пятилетку. Идите, товарищ Хабаров, отдыхайте.

— Есть, товарищ Сталин, — я развернулся и почти строевым шагом, насколько позволяла мне моя раненая нога, которую я в этот момент даже не чувствовал, быстро вышел из главного кабинета страны.

В приемной товарища Сталина я неожиданно увидел незнакомого грузного, лет сорока пяти, генерал-полковника в очках-блюдечках. Я сразу же узнал Александра Сергеевича Щербакова, начальника Главного политуправления Красной Армии и первого секретаря Московских обкома и горкома партии. В знакомой мне истории он в неполные сорок четыре внезапно умрет десятого мая сорок пятого от инфаркта миокарда. Его смерть окажется в итоге первой в череде событий, запустивших безумную борьбу за власть, апофеозом которой станет, на мой взгляд, так называемое «Ленинградское дело».

Одной из моих максималистских задач является предотвращение этого известного мне хода событий. Как обезвредить двух главных фигурантов всего этого, Абакумова и Берию, я не знал. Но вот попробовать предотвратить скандальную смерть товарища Щербакова вполне можно попытаться. И определенные действия для этого мною уже предприняты. И уже сегодня я предприму следующие, когда окажусь в гостях у Андреевых.

Несмотря на отсутствие личного знакомства, я кивком головы поприветствовал товарища Щербакова и получил такой же ответ. Он без сомнения знал от Поскребышева, кто находится в кабинете Вождя, и в его глазах мелькнул интерес к моей особе. Возможно, что если мне удастся предотвратить его скорую смерть, мы еще с ним успеем познакомиться.

Я получил назад свою трость из рук того же офицера, которому отдал её, и вместе с ним вышел из приемной.

В коридоре меня ожидал тот же сопровождающий, что привел меня сюда, и дальше всё было в обратном порядке.

Когда я сел в «эмку», её водитель повернулся ко мне и спросил:

— Товарищ Хабаров, вас к генералу Андрееву?

— Да, — коротко ответил я и, закрыв глаза, откинулся на сиденье «эмки».

Генеральский мундир на Викторе Семёновиче сидел как влитой, было такое впечатление, что он всю свою сознательную жизнь проходил именно в нем.

На погонах было уже по две звезды, на груди к известным мне орденам Ленина и Красного Знамени, полученным за Балканы, прибавился еще и орден Суворова второй степени. Скорее всего, им Виктора Семёновича наградили по результатам Висло-Одерской операции.

Он явно внешне помолодел и выглядел полным сил и здоровья. Над левой бровью след осколочного ранения. Но на его счастье кусок раскаленного металла просто чиркнул по касательной, не причинив страшного вреда, всего лишь оставив свою печать.

В момент начала наступления 1-го Белорусского Виктор Семёнович находился на Пулавском плацдарме и попал под немецкий артобстрел. Это было его второе ранение.

Первым было полученное в октябре в Греции, где ему пришлось принять личное участие в одном из боев с пытающимися прорваться на север отступающими немецкими частями.

Пуля на вылет пробила правое бедро. Но на редкость удачно, не зацепив сосуды и нервы и пощадив кость. Правда, он еле уловимо прихрамывал.

В Москве Андреевым выделили большую четырехкомнатную квартиру в одном из элитных домов в начале улицы Горького. Ксения Андреевна работала в Лечсанупре Кремля. Большую часть времени в Москве она бывает одна: муж на фронте, а внук почти всё время проводил в детских больницах и санаториях. Вот и сейчас он в каком-то подмосковном санатории, но, вероятно, это уже заключительный аккорд. Советская медицина сумела вернуть мальчику здоровье, подорванное за три года военных страданий.

Виктор Семёнович по какой-то надобности был вызван на сутки в Москву. В момент получения вызова он находился в штабе маршала Конева. С какой целью и к кому его вызывали, мне, конечно, Андреевы не доложили. Только рассказали, что прилетел генерал-майором, а улетит генерал-лейтенантом.

Я целых два часа подробно рассказывал Андреевым о наших сталинградских делах, а затем час слушал устную повесть Виктора Семёновича о его балканских делах. А вот о минувших польских делах и нынешних берлинских почти ничего.

Это естественно и понятно: время рассказывать об этом еще не пришло. Единственное, что я понял из нескольких слов о нынешних делах, что товарищ Андреев на какое-то время задержится в оккупированной нами части Германии.

И вот здесь настал мой час. Я знал о допущенной при принятии безоговорочной капитуляции Германии большой, как выяснилось, глупости.

В знакомой мне истории Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил был принят в ночь с восьмого на девятое мая. И получилось, что он был подписан восьмого мая по среднеевропейскому времени и девятого по московскому.

По моему мнению, так не должно быть, и надо просто подписать его на два-три часа позже, чтобы это однозначно было девятое мая.

Когда речь наконец-то зашла о приближающемся окончании войны, я прямо спросил товарища Андреева:

— Виктор Семёнович, ведь вы же наверняка будете присутствовать при подписании акта о безоговорочной капитуляции Германии?

От такого прямого и неожиданного вопроса он даже немного растерялся и не очень уверенно ответил после достаточно долгой паузы:

— Вероятнее всего, да.

— Я, Виктор Семенович, думаю, что дело будет обстоять так. Уже понятно, что в ближайшие дней десять, максимум две недели, Берлин будет взят Красной Армией и фактически будет закончен разгром гитлеровской Германии. Встреча с союзниками, скорее всего, будет не на намеченной в Ялте линии, а западнее, и это очень хорошо. Наши союзнички приложат максимум усилий, чтобы умалить нашу победу, и, я уверен, попытаются провернуть какой-нибудь фокус с подписанием капитуляции. И наш представитель при Главном командовании союзных сил фактически будет свидетелем, — я, не мудрствуя лукаво, начал просто излагать известную мне историю акта о капитуляции, подписанного англо-американцами в Реймсе 7 мая. — Но такой документ должен подписываться только в столице поверженной Германии. И принимать его должен маршал Жуков, который не только командующий 1-м Белорусским фронтом, но и заместитель Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР товарища Сталина. То есть высшее должностное лицо среди союзных войск. И маршалу надо будет аккуратненько подсказать, что делать это надо будет однозначно в одинаковый день у нас и в Европе, то есть учитывать разницу между московским и среднеевропейским временем. А не, например, около полуночи, когда у нас уже наступили новые сутки, а у них еще заканчиваются старые.

Мои объяснения получились достаточно сумбурными и, по-моему, какими-то путаными, так как мне сложно свои знания будущего подавать в приемлемой для нынешнего времени форме.

Но Виктор Семёнович умница и отлично меня понял, да и за время нашей совместной работы в Сталинграде научился меня хорошо понимать.

Мне показалось, что Виктор Семёнович сейчас по своей сталинградской привычке достанет рабочую тетрадь и сделает в ней запись.

Конечно, никакая тетрадь не появилась. На войне, понятно почему, такие записи не делают. Всё надо держать в голове.

— А ты, Егор, как всегда молодец, и эти моменты на самом деле важны, буду иметь их в виду и обязательно доложу эти соображения своему начальству, товарищу Щербакову. Ты не будешь против, если я расскажу ему о нашем разговоре? — спросил Виктор Семёнович, ставя как бы точку в этой части нашего разговора.

— Как считаете нужным, — пожал я плечами.

— Хорошо, — товарищ Андреев наклонил голову и, прищурившись, внимательно посмотрел на меня. — Зная тебя, у меня появилась мысль, что ты еще хочешь что-то важное сказать.

Кроме темы будущей капитуляции Германии мне хотелось подкинуть Виктору Семёновичу еще одну идею, или мысль. Это была, гадкая на мой взгляд, история «трофейного» дела маршала Жукова и целой кучи советских генералов.