"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 835
Мне это было совершенно понятно: именно такое немногословие, возможно, спасло его во время ареста. Виктор Семенович умел держать язык за зубами. Лишь однажды, после его вызова в Москву, он как-то вдруг сказал:
— Товарищ Сталин фигура сложная. Я его уважаю как вождя, но… многое можно было бы и по-другому сделать', — больше он не добавил ни слова, и я не стал расспрашивать.
А вот про всё остальное Виктор Семёнович сейчас рассказывал интересно и увлечённо, особенно о Гражданской войне. Глаза его загорались, голос крепчал, и он словно молодел на глазах. И слушая его, я воочию представлял конную лаву Первой Конной, то, как легендарные тачанки отражают кинжальным пулемётным огнём атаки белой конницы. Я его словах как бы слышался топот копыт, свист пуль, крики «ура». В его рассказе было что-то такое, от чего захватывало дух даже у меня, прошедшего ад Сталинградской битвы.
Я видел ужасы современной войны, но в его историях была какая-то особая, революционная романтика, которая, несмотря на всю жестокость, заставляла сердце биться чаще.
Он рассказывал, как однажды под Царицыном их отряд попал в засаду. Белые казаки окружили со всех сторон.
— Командир наш, бывалый рубака, скомандовал: «В штыки, братцы!» и мы пошли. Я тогда впервые в жизни убил человека, белого офицера, заколол штыком. Страшно было, а потом ничего, привык. Война есть война'. После этих слов он замолкал и долго смотрел в одну точку. Я не решался нарушить тишину, вспоминая как это было первый раз у меня тоже во время штыковой атаки, в которую мы поднялись от безысходности, решив что лучше умереть в бою.
Виктор Семёнович долго молчал, а потом он добавил:
— До сих пор иногда снится. Лицо его. Молодой совсем, красивый. Он очень испугался и готов был убегать, а я его штыком. Зачем? Из-за какой-то идеи? Не знаю. Разве это было правильно русские рубят русских. Но тогда выбора не было.
После этого он вспоминал, как после боя они наткнулись на брошенный обоз с продовольствием.
— Месяц после этого питались одной кукурузой, ничего другого не было. До сих пор не могу на неё смотреть, — он смеялся, но в смехе слышалась горечь. — А однажды нашли бочку с мёдом. Такой пир был! Красноармейцы ложками ели, прямо из бочки. Я им говорю: осторожнее, животы заболят. А они: товарищ командир, нам теперь ничего не страшно, мы мёду поели.
Потом Виктор Семёнович заговорил о Фрунзе.
— Михаил Васильевич был не просто командир, он был отец родной своим подчиненным. Строгий, требовательный, но всегда заботился, чтобы люди были сыты и одеты. И в бой вёл лично. Таким и должен быть настоящий полководец.
Виктор Семёнович достал из своей сумки фотографию Фрунзе с дарственной надписью и показывал её мне: на пожелтевшем снимке товарищ Фрунзе в кожанке с группой солдат, еще с погонами царской армии.
— Вот я, вот он, — указал пальцем Виктор Семёнович. — Это мой брат, тот самый, что с Фрунзе меня свёл. Погиб на Халхин-Голе. А это наш полковой комитет, видишь, все молодые, весёлые. Никто из них до сорок первого не дожил.
Я смотрел на эти лица и думал о том, как жестока судьба к этому поколению.
Маша спокойно спала, скоро роды, она очень устает и много спит. А Вера Александровна иногда заходила на кухню, подкладывала нам что-то из еды, приносила свежий кипяток и тихо уходила. Она была маленькой, сухонькой женщиной с добрыми глазами. Я заметил, как Виктор Семёнович смотрит на неё — с нежностью и благодарностью. «Это моя крепость, — сказал он про неё. — Если бы не она, не знаю, выжил бы ли я после всего». После её отъезда в Москву он часто поглядывал на дверь, словно ждал, что она вот-вот войдёт. «Скучаю, — признался он. — Тридцать лет вместе, а привыкнуть не могу. Пусто без неё».
Теперь, оставшись один, Виктор Семёнович ещё больше времени проводил со мной. Мы сидели на кухне до глубокой ночи, пили чай, курили. Иногда он доставал старые фотографии, раскладывал их на столе и комментировал: 'Это мой брат, тот самый, что с Фрунзе меня свёл. Погиб в тридцать седьмом. А это наш полковой комитет, видишь, все молодые, весёлые. Никто из них до сорок первого не дожил.
Я смотрел на эти лица и думал о том, как жестока судьба к этому поколению.В какой-то момент я спросил Виктора Семёновича не боится ли он смерти. Он задумался, потом ответил:
— Знаешь, сынок, я столько раз смотрел ей в лицо, что привык. На войне, в тюрьме, в госпитале… Смерть — это просто конец жизни. А важно то, что ты после себя оставишь. Вот у нас оказалось что выжил внук. Он надеюсь продолжит род и передаст дальше память о нас.
. Ты вот запомнишь мои рассказы?' Я кивнул. «Ну и хорошо. Значит, не зря прожил».
Мы просидели до утра. Дождь кончился, за окном засветлело. Где-то далеко запел петух, хотя в городе это было редкостью. Виктор Семёнович встал, размял затёкшие ноги.
— Пора и честь знать, — сказал он. — Спасибо тебе, что ты, Егор, молчал больше и слушал. Я хоть немного душу отвел.
Выходя на улицу, я думал о том, сколько же выпало на долю этого человека. Войны, ранения, тюрьма, потеря близких, всё это он вынес с достоинством и продолжал работать. Его рассказы навсегда останутся в моей памяти, как пример стойкости и верности своему делу. А я, прошедший ад Сталинградской битвы, теперь точно знал, что даже в самые тёмные времена есть место мужеству и надежде. И что такие люди, как Виктор Семёнович, настоящие герои, которые не на плакатах, а в жизни, каждый день делают своё дело, не жалуясь и не прося наград.
Михаил Шерр, Аристарх Риддер
Парторг 7
Глава 1
После бессонной ночи ехать на работу всегда тяжело, но существует такое русское слово «надо». К тому же еще глубокой ночью меня посетила тревожная мысль: куда именно Андреевы приведут своего внука? Этому восьмилетнему мальчику, который на протяжении трех последних лет видел только горе и страдания, необходима не только любовь близких людей. Любовь — это, безусловно, самое главное. Однако ему нужен еще и самый обычный, банальный домашний уют.
Поэтому, когда Виктор Семёнович рано утром уехал в партийный дом, я немедленно помчался в управление треста. Я ворвался в приемную словно вихрь и сразу же отдал распоряжение секретарю:
— Зоя Николаевна, соедините меня срочно с комиссаром Ворониным. Дело чрезвычайной важности.
Я решил действовать через Александра Ивановича. Сталинградский городской комитет обороны юридически никто до сих пор не распустил, и формально его решения обязаны исполнять все организации и все граждане. Из четырех членов комитета, работавших в нем в сорок втором году, в Сталинграде сейчас находятся двое: товарищи Воронин и Зименков. Поэтому их совместное решение, я думаю, Виктор Семёнович выполнит беспрекословно.
Александр Иванович взял трубку сразу же, и в его голосе я отчетливо уловил нотки тревоги.
— Здравствуйте, Георгий Васильевич. Я вас внимательно слушаю, — произнес он настороженно.
— Здравствуйте, Александр Иванович. Представляете, какая у нас получается ситуация. На мой взгляд, она складывается не очень симпатично. Ксения Андреевна приезжает сегодня с внуком. И куда они, по-вашему, пойдут?
Комиссар Воронин понял мою мысль мгновенно и ответил именно так, как я и предполагал:
— Мысль ваша мне абсолютно ясна. Какие будут конкретные предложения?
— Предложение у меня вполне конкретное, Александр Иванович. Рядом с нашим домом есть еще один восстановленный. Он почти точная копия нашего: тоже три комнаты, просторная кухня и ванная комната с раздельным санузлом. Там проведена вода, работает центральная канализация, имеется печное отопление и титан для подогрева горячей воды. До войны это здание использовалось как небольшая гостиница. Оно было разрушено полностью, до основания. Но мы его восстановили, чтобы иметь в городе хоть какое-то резервное жилье на крайний случай.
— Мне всё понятно, — нетерпеливо, но без раздражения прервал меня комиссар. — Давай теперь о главном: как технически мы всё это провернем?