"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 816

— Повреждённую ногу, Георгий Васильевич, надо беречь и при первой же возможности снимать протез, — наконец заговорила она, убирая инструменты в саквояж. — Я назначу вам лекарственные ванны и объясню Маше как их делать. Хотя бы раз в два дня, а лучше через день. И никаких возражений, — она подняла руку, предупреждая мою попытку что-то сказать. — Всю зиму усиленное питание: хороший качественный хлеб, мясо, сливочное масло или сыр, кисломолочные продукты, шоколад и фрукты. О состоянии вашего здоровья я сегодня же должна доложить товарищу Чуянову, он лично интересовался.

— Ксения Андреевна, не сомневайтесь, я буду дисциплинированным пациентом и стану выполнять все ваши рекомендации, — произнёс я как можно убедительнее. — Слово коммуниста.

— Надеюсь, — Ксения Андреевна улыбнулась, но в её улыбке была строгость. — Вообще-то страшного ничего нет. Просто вы, при всей вашей силе духа, физически были ещё не вполне сформировавшимся организмом. И то, что выпало на вашу долю за полтора года войны, на самом деле чрезмерно: и физически, и морально. Такую нагрузку не каждый взрослый мужчина выдержит, а вы ведь, по сути, были еще мальчишка. Отдохните душой и телом. Маше для ухода за вами предоставят недельный отпуск, Виктор Семёнович уже распорядился. Через неделю будет врачебный консилиум, мы осмотрим вас комиссией из нескольких врачей и примем окончательное решение. Отдыхайте и выздоравливайте.

Вот так нежданно-негаданно у меня начался недельный отпуск, или правильнее сказать нахождение на больничном. Кормить меня сразу начали на убой, так что я даже пытался протестовать, но безуспешно. Почти сразу на помощь Маше пришли две Анны, Николаевна и Васильевна, которые в первый же вечер обеспечили мне ужин из вкуснейших пельменей со сливочным маслом и настоящей сметаной. Пельмени были домашние, с тонким тестом и сочной начинкой, которых за ужином на моем столе было целых два десятка.

Андрей привёз ломоть уральского сала, розового, с прожилками мяса, ароматного, пахнущего чесноком и перцем. А через день мои уральские комсомольцы передали какие-то сушёные уральские травы, отваром из которых их предки-рудознатцы поднимали себя на ноги, когда они падали от усталости в горных выработках. Пучки были перевязаны грубой бечёвкой, от них исходил терпкий, чуть горьковатый запах гор и хвои.

Двое суток я действительно только ел и спал. Просыпался, ел, снова засыпал, и так по кругу. Очень быстро я ощутил, что моё тело стало наливаться силой, словно в меня вливали жизненную энергию. Мозги, на которые я до этого не жаловался, заработали так остро и ясно, что сам начал удивляться своим способностям. Знания Сергея Михайловича как-то упорядочились и окончательно стали моими, всплывая при необходимости без какого-либо напряжения. Стоило мне задуматься о чём-то, как нужная информация появлялась сама собой.

Буквально двух дней занятий оказалось достаточно, чтобы понять: я готов в любую минуту сдать всё оставшееся за полный курс строительного института. Формулы, чертежи, нормативы, всё это разложилось в голове по полочкам.

По несколько часов в день мы разговаривали с Машей. Она сидела рядом со мной на кровати или в кресле у окна, подобрав под себя ноги, и рассказывала о своём детстве, о своих младших, которых очень любила и по которым скучала. Её голос становился мягким и мечтательным, когда она вспоминала совместные игры, шалости, семейные праздники. О своём погибшем отце Маша говорила очень мало, и каждый раз она с трудом сдерживала слёзы, а голос её начинал дрожать. Я не настаивал, понимая, что эта рана ещё слишком свежа. В школе её подменила Вера Александровна, которая из-за этого приходила домой не раньше девяти-десяти вечера и уже в семь утра уходила, едва успевая позавтракать.

Я тоже рассказал Маше всю свою прошлую жизнь, жизнь Георгия Васильевича Хабарова. Сейчас я её очень хорошо помнил с момента моего появления в детском доме, после того как меня среди развалин пограничной заставы нашли пограничники подошедшего подкрепления погранотряда, спасшего от гибели нескольких подчинённых моего отца. Я помнил запах гари, крики, грохот взрывов и сильные руки, которые вытащили меня из-под обломков.

О пережитых потрясениях я рассказывал уже спокойно; они стали просто фактами моей биографии, вспоминать о которых было не очень приятно, но они уже не выбивали у меня сознание. Время и Маша сделали своё дело, затянув раны, если не полностью, то хотя бы коркой.

Ещё мы много говорили о будущем. Маша мечтала поехать на море; в сороковом году они всей семьёй ездили в Крым, и это было одно из самых ярких и приятных её воспоминаний. Она рассказывала о тёплых волнах, о белых чайках, о вкусе винограда, нагретого солнцем. Как Георгий Хабаров, я не имел опыта отдыха на море, а вот Сергей Михайлович поездил по морям и океанам, и я отлично понимал Машины желания.

Одно из ярчайших воспоминаний Сергея Михайловича было связано с поездкой вместе с женой дикарями в Крым, к институтским друзьям из Ялты. Они организовали нам поездку в какой-то медвежий угол на побережье, где три дня, кроме нас, никого не было. Только море, скалы, солнце и двое влюблённых. До этого у Сергея Михайловича с женой три года ничего не получалось с беременностью. Они уже начали терять надежду, обошли всех врачей. Но в эти три дня всё сложилось, и в Москву они вернулись, уже зная, что на этот раз всё получилось. Это было настоящее чудо, подарок судьбы.

Во время Машиного рассказа о поездке на море я, Георгий Хабаров, подумал, что тоже хочу это испытать: дикий отдых с любимой на морском берегу, когда рядом никого нет, только мы двое и бесконечное море.

Вечером шестых суток отдыха я почувствовал, что полон физических и душевных сил и готов вернуться в строй. Тело отлично слушалось, голова была ясной, и энергия переполняла меня так, что хотелось немедленно браться за дело. Завтра в полдень меня ждали в гарнизонном госпитале, где суровая и квалифицированная врачебная комиссия должна была вынести вердикт о моём здоровье.

Произошла небольшая утечка информации, и я знал, что суровое отношение Ксении Андреевны к моему здоровью было санкционировано Москвой. Кто-то наверху проявлял обо мне заботу, и это было одновременно лестно и немного тревожно. Но я был уверен, что за неделю так восстановился, что никакая даже самая придирчивая комиссия не сможет меня забраковать. Пусть проверяют, я готов.

Маша за ужином показалась мне какой-то странной. Она почти ничего не ела, только ковыряла вилкой в тарелке, и предложила пораньше лечь отдыхать. Её лицо было бледнее обычного, а под глазами залегли тени. Я не придал этому значения и подумал, что она волнуется за результат предстоящего врачебного осмотра. Успокоив её как мог, я согласился лечь пораньше.

Но утром я понял, что дело было не в этом. Маша опять сказала, что у неё нет аппетита, отодвинула от себя тарелку с кашей, а потом её вдруг затошнило, и она стремительно убежала с кухни, зажимая рот рукой. И тут меня осенило: моя жена беременна, и это был ранний токсикоз беременности. Сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук было слышно на весь дом.

Вера Александровна ещё не успела уйти на работу и, конечно, сразу пошла за Машей. Вернулись они минут через пять. Маша выглядела смущённой, на щеках её проступил лёгкий румянец, и она избегала смотреть мне в глаза. Я сразу же понял, что вопросы задавать не надо и моё предположение было абсолютно верным.

Вчера заботливые товарищи принесли два лимона, настоящую редкость в военное время. Сладкий чай с ним у Маши не вызвал никаких неприятных ощущений, она с удовольствием его выпила, и краска вернулась на её лицо. Только после этого я осторожно спросил:

— И какой ориентировочно срок?

— Вторая половина августа, но точнее можно будет сказать немного позже, — ответила за Машу тёща, и в её голосе звучала плохо скрываемая радость.

— Впрочем, какая разница, — я махнул рукой и улыбнулся. — Главное, чтобы всё было хорошо, а даже недели две туда-сюда не принципиально. Здоровье Маши и малыша, вот что важно.