"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 751

Преподавательский дом ещё далёк от завершения ремонта, но люди готовы жить в спартанских условиях, но в своих семьях. И у меня, естественно, не повернулся язык сказать «нет».

Разыскать семью Сорокина труда не составило. Чекисты быстро выяснили, куда эвакуировались харьковские институты, а дальше было дело техники разыскать его семью в Ташкенте. Он, кстати, тоже уже оформляет разрешение на переезд.

Я по мере возможности уже как студент политеха тружусь в составе одной из черкасовских бригад как раз на восстановлении преподавательского дома. И во время моей работы появляется Маша. Она, оказывается, живёт рядом и тоже работает в черкасовской бригаде, и всегда в те же часы, что и я.

Мы работали бок о бок, передавая друг другу кирпичи, размешивая раствор. Маша закатывала рукава выше локтей, повязывала голову платком и работала не хуже любого мужчины. Иногда наши руки касались, и я чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

На третий день нашей совместной работы, как из-под земли, выросло несколько мелких сорванцов. Они, как вкопанные, замерли, увидев нас, переглянулись между собой, и вдруг самый маленький, черноглазый мальчишка лет семи, задрал голову и громко запел:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Остальные дружно его поддержали, повторили это несколько раз, приплясывая и хлопая в ладоши, а потом с хохотом разбежались по развалинам.

В этот момент я понял, что ничего против этого не имею. Маша вся стала пунцовая, опустила голову, уткнувшись взглядом в кирпич, который держала в руках. Но промолчала. Только метнула в меня быстрый взгляд из-под ресниц, и в этом взгляде я прочёл что-то, от чего сердце забилось сильнее.

В нашем панельном домостроении дела идут блестяще. Испытания первого дома почти закончены, вовсю идут на втором и готовятся на третьем. Завод успешно превращается в настоящее опытное производство. У меня душа поёт, когда я туда прихожу и вижу уже настоящий завод, а не полукустарную мастерскую.

Уже видны производственные линии, появляется механизация производственных процессов, на заводе стоит ровный гул работающего оборудования. Пахнет бетоном, работающими машинами и множество различных деревянных запахов. Их почему-то очень.

Илья Борисович руководит всем этим как настоящий дирижёр. Он везде успевает, всё видит, всё контролирует.

Мы прошли с ним на склад готовой продукции, здесь скоро яблоку не где будет упасть. Завод каждый день наращивает производство, готовясь к началу серийного строительства домов.

— Георгий Васильевич! — Гольдман с гордостью показывает на готовые плиты. — Гляди, какая красота получается!

И правда, панели выходят ровные, гладкие. Сразу же видно качество, тщательность и аккуратность их изготовления. На каждой мелом поставлена дата изготовления и правом нижнем углу серийный номер. Они конечо почти везде уйдут под штукатуку, но найти его принеобходимости труда не составит.

А на чётной стороне улицы Дзержинского начался монтаж первого башенного крана, созданного для нас умельцами судоверфи. Кран уже возвышался над развалинами, как гигантский журавль. Металлическая башня, собранная из секций, уходила вверх метров на двадцать. Наверху стрела, способная поднимать тонны груза.

Если всё сложится, он будет передвигаться по рельсам, обеспечивая монтаж сразу трёх панельных домов, и они будут пятиэтажными и, возможно, даже не трёхподъездными.

Из наркомата строительства нам уже сообщили, что правительственная комиссия принимать наш первый экспериментальный дом приедет поездом утром пятого июля 1943 года.

Когда я узнал об этом, у меня заныло в груди. Пятое июля 1943 года, день начала Курской битвы. Интересно что произойдет раньше: приезд комиссии и получение известия об этом?

Вечером двадцать седьмого июня я ехал в партийный дом с восстановления медицинского института. Машина тряслась на разбитых дорогах. За окном мелькали всё те же развалины, но уже с признаками жизни. Где-то горел костёр, у которого грелись рабочие. Где-то уже светилось окно в наполовину восстановленном доме. Город оживал.

Там, на мединституте, наконец-то удалось расчистить необходимую площадку. и во второй половине дня начать работы с возведением фундамента.

Основная ударная рабочая сила пленные немцы. Их всех решено временно снять с обкомовского здания и направить сюда. Лица серые от усталости и пыли. Но работают хорошо, старательно. За ударный труд им обещаны не только дополнительные пайки хлеба, но и, наконец-то, самое главное: приём писем домой, которые будут доставляться каким-то образом в Испанию, с которой у СССР сейчас нет никаких отношений, а затем уже непосредственно в нацистскую Германию.

Мне наконец-то удалось более-менее нормально пообщаться с женой Виктора Семёновича. Мы, конечно, уже знакомы, но самое длительное наше общение длилось до этого максимум минут пять. А тут мы общались целых полчаса!

Когда я собрался уезжать в горком, а Ксения Андреевна в какую-то больницу, она неожиданно призналась мне:

— Вы знаете, Георгий, я сплю и вижу сны, как мы начинаем строить бараки для жилья, как студенты и преподаватели начинают в них заселяться, а мне, как директору института, выделяют отдельную комнату, и у нас с Виктором наконец-то появляется своё жильё. Ведь он же здесь с первого дня живёт фактически в своём кабинете. Как солдат на передовой на своем боевом посту.

Я ехал и думал, что на этом сейчас держится авторитет огромного количества наших руководителей, которые вместе со всем народом несут все тяготы и лишения, обрушившиеся на всех нас. Ведь взять того же товарища Сталина, у которого трое сыновей: двое родных и приёмный Артём Сергеев. Все они ушли на фронт. Двое попали в плен, Яков уже погиб, а Артём сумел бежать, вернулся и опять воюет. Василий, лётчик-истребитель, лично сбивший несколько немецких самолётов. И Виктор Семёнович тоже из таких руководителей.

Зайдя к нему в кабинет, я сразу же обратил внимание на его возбуждение. Вместо приветствия он сунул мне в руки какую-то бумагу и скомандовал:

— Читай!

Я развернул лист бумаги и оторопел от прочитанного. Это было сообщение Наркоминдела. В США группой американских инвалидов войны создан какой-то благотворительный фонд, главной задачей которого является оказание помощи нашему героическому городу. По всей Америке идёт сбор средств, и в Москву уже отправлено два транспортных самолёта. Один со школьными тетрадями, а другой с шоколадом. Предназначено это детям Сталинграда. Одним из организаторов этого дела является Билл, который сейчас находится в Америке, но с одним из следующих самолётов вернётся в Москву.

— Егор, ты даже не представляешь, насколько это отличная новость, — с воодушевлением начал говорить Виктор Семёнович. — Я уверен, что ты получишь добро на сотрудничество с этим самым Генри Эвансом. И что-то мне подсказывает, что сегодня могут быть и ещё какие-нибудь новости из Москвы ближе к ночи. Ты где, кстати, собираешься спать?

— Да могу остаться и в своём кабинете, если это необходимо, — пожал я плечами.

— Останься, — попросил Виктор Семёнович. — Вот сердцем чую, сегодня ещё что-нибудь будет из Москвы. Ты же знаешь, когда все решения там принимаются.

— А где Алексей Семёнович? — Чуянов, как ясно солнышко, я его после того памятного разговора видел только однажды, чуть ли не на бегу. Он каждый день в разъездах по области.

Почему это происходит, я отлично понимаю. Чуянову нужен результат, такой, чтобы его оценил Сталин. От городских дел его практически отстранили, он стремится проявить себя на восстановлении области, и это у Алексея Семёновича получается. Он нашёл тот рычаг, который помогает ему переворачивать то, что надо. Это черкасовское движение, которое ему удалось развернуть в области.

— Товарищ Чуянов в области. Правда, сейчас он занимается не хозяйственными делами, а военными. Ему поручено, учитывая его военный опыт члена Военного совета фронта, проинспектировать наше ПВО на западе области. Что-то последние дни немецкая авиация проявляет на Донбассе непонятную активность. А там рукой подать и до нас.