"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 744

Ожидая прибытия самолета, я невольно вспомнил разговор летчиков, случайно услышанный вчера в столовой партийного дома. Четверка наших ребят по какой-то надобности приехала туда, вероятно, для получения каких-то документов. Сидя за столом рядом со мной, они что-то бурно обсуждали, перебивая друг друга и постоянно бросая взгляды на мою Золотую Звезду, которая вместе с орденами и медалями действительно составляла внушительный ряд на гимнастерке. Все-таки пехотный старлей с таким иконостасом сейчас еще большая редкость, большинство Героев Советского Союза либо летчики, либо танкисты, а пехотинцев среди них можно по пальцам пересчитать.

От меня они не шифровались, видимо, считали, что Герой Советского Союза имеет право знать о делах на фронте, или просто не придавали своим словам особого значения. Я четко услышал последние слова их разговора, хотя сначала лишь вполуха прислушивался к их обсуждению боевой обстановки:

— Не знаю, мужики, что там наша разведка наверх докладывает, а по мне так все признаки того, что они скоро опять попрут, — говорил один из летчиков, капитан с выгоревшим на солнце лицом и прищуренными, словно от постоянного вглядывания в небо, глазами. — И попрут в центре, можете мне поверить.

— А на чем, капитан, твой вывод держится? — спросил его собеседник, майор постарше, с сединой на висках.

— На опыте двух лет войны, товарищ майор, — капитан постучал пальцем по столу, словно подчеркивая каждое слово. — Мы войну сверху видим, у нас перспектива другая, чем у пехоты. И как в воздухе становится тесно от крестов, значит, жди их и на земле — это закон, проверенный не раз. А как немчура активизировалась в последнее время, мы и сами хорошо видим. Вчера только три пары «мессеров» сбили, а позавчера вообще караул, целая стая прилетела прикрывать что-то.

— Да, капитан, с этим не поспоришь. Верное наблюдение, — задумчиво произнес майор.

В Гумраке мы были в три ночи. Темноты почти не было, только какая-то призрачная полутень окутывала степь, в которой различались кое где еще были видны силуэты разбитой техники и воронки от бомб. Приближались самые длинные дни лета, когда ночь становится совсем короткой, почти символической, и это давало свои преимущества нашей обороне, немцам труднее было скрытно перебрасывать войска.

Когда мы выехали из Сталинграда, я с удивлением увидел, что с нами нет машины сопровождения НКВД. Кошевой заметил мой вопросительный взгляд и разъяснил обстановку, когда мы сделали короткую остановку.

— Пока вы отдыхали, Георгий Васильевич, к нам приезжал товарищ комиссар, — начал он, прикурив папиросу. — Он мне все подробно разъяснил, в смысле как будет выглядеть этот визит американца. Это не официальная поездка сотрудника посольства, а частный визит американского гражданина. По крайней мере, так это будет оформлено во всех бумагах. Поэтому никакого сопровождения и обеспечения со стороны органов. Причину моего присутствия ему популярно объяснили. Мистер Уилсон прилично знает русский, насколько я понял из беседы с комиссаром, но переводчик будет наготове на всякий случай. Если он попросит меня отойти, я должен выполнить его просьбу и отойти на такое расстояние, чтобы не слышать ваш разговор.

А вот это плохо. Очень плохо. Оставаться тет-а-тет с гражданином США, да еще и сотрудником посольства, совсем не комильфо. Просто подставляешься во весь рост под возможные обвинения в шпионаже или связях с иностранцами, что в нынешнее время может кончиться очень печально.

Хотя вполне возможно, что все мои опасения окажутся безосновательными и никаких разговоров тет-а-тет не будет.

Когда мы прибыли на аэродром никаких усилений или новых людей в Гумраке я не увидел… Все было тихо и обыденно. Начальник аэродрома с усталым лицом и постоянно бегающими по сторонам глазами, профессиональная привычка следить за небом, сказал, что самолет из Москвы ждут самое раннее к пяти, но скорее к половине шестого, с учетом посадки в Рязани и обхода опасных зон.

Ночь была ясная, почти безоблачная, слышимость и видимость были великолепными, такая погода и благословение для летчиков, и проклятие одновременно, потому что видно не только нам, но и противнику. И приближение самолета к Гумраку мы сначала услышали: характерный гул моторов донесся издалека, с северо-востока, постепенно усиливаясь. А затем увидели, темная точка на посветлевшем небе, быстро увеличивающаяся в размерах. Это был обычный наш советский Ли-2, труженик войны, перевозящий и грузы, и людей, и раненых.

На летное поле быстро, но без суеты спустился человек, в котором всё, от одежды до манеры держаться, выдавало американца. Светлый плащ, явно хорошего качества и пошива, слишком чистый и новый для наших еще повсеместных разрушений, где всё быстро покрывается пылью и грязью. Очки в тонкой металлической оправе, какие у нас носят разве что профессора в институтах. Шляпа настоящая американская федора, которую он еще держал в руке, словно не был уверен, уместна ли она здесь.

Ему было лет двадцать семь, не больше. Лицо открытое и мягкое, без той жесткости, которую накладывает война на всех, кто в ней участвует. В движениях, в том, как он огляделся, ступив на землю, чувствовалась привычка оглядываться и замечать детали, не из страха или осторожности, а из какой-то вежливости к пространству, желания понять и запомнить всё вокруг.

Плащ скрывал худощавую, почти юношескую фигуру, но не мог скрыть напряжение, которое читалось в каждом движении. Плечи были слегка приподняты, будто он всё ещё слышал гул моторов и вибрацию самолета, от которой устаешь за несколько часов полета. Очки он поправлял жестом рассеянным, почти мальчишеским, видно было, что это его привычка в моменты волнения. Однако, подойдя ближе к нему, я увидел, что взгляд за стеклом очков оставался собранным, цепким, внимательным, взгляд человека, привыкшего складывать впечатления в аккуратные внутренние отчёты, анализировать и запоминать, даже если отчёт предназначался только ему самому.

Шляпа в его руках была знаком прежнего, мирного мира, который здесь, рядом с разоренным войной Сталинграде, выглядел совершенно лишним, почти неуместным. В нём не было ничего вызывающего или высокомерного, но именно это и привлекало внимание: человек без военной формы, без знаков различия, без официального статуса, и потому особенно заметный. Он был здесь не потому, что его послали или приказали, не потому, что должен был выполнять какой-то служебный долг, а потому что сам не мог не прилететь. И это чувствовалось в каждом его движении, в каждом шаге по этой незнакомой, чужой и непонятной ему земле, где еще совсем недавно шли ожесточенные бои.

Американец быстро, почти решительно направился ко мне, видимо, его предупредили, как я выгляжу, или он просто определил по Золотой Звезде и количеству наград, что это именно тот человек, которого он ищет. Подойдя первым, он без малейшего колебания протянул руку для рукопожатия, у американцев это обычный жест приветствия, не требующий особого церемониала:

— Билл Уилсон, — представился он четко и внятно, глядя мне прямо в глаза.

— Георгий Хабаров, — рукопожатие у американца было крепким, сильным и открытым, без той вялости, которая иногда встречается у гражданских, далеких от реальной жизни.

Он, похоже, был человеком дела и практического склада ума. Поэтому разговор сразу же, без всяких дипломатических прелюдий, начался по существу.

— Мы, американцы, не привыкли и не любим обращение на «вы», у нас даже к президенту можно запросто обратиться по имени, если он сам не против. Поэтому я предлагаю сразу на «ты», Билл, и Георгий. Так будет проще и естественнее, — он улыбнулся открыто и искренне, и в этой улыбке не было ни тени фальши или дипломатической вежливости.

— Согласен, — я ответил такой же улыбкой, чувствуя, что этот человек мне почему-то симпатичен, несмотря на все различия наших миров.

— А это твоя охрана? — Билл показал на стоящего чуть поодаль Кошевого, который внимательно наблюдал за нами, не вмешиваясь в разговор. — Я знаю, что нацисты пытались несколько раз убить тебя, мне об этом рассказывали в Москве. Поэтому ваш Сталин приказал тебя охранять, и это правильно. У меня очень мало времени, Георгий. Я, вообще-то, сотрудник американского посольства, занимаюсь в основном экономическими вопросами. И ты даже не представляешь, чего мне стоило вырваться сюда на несколько часов, пришлось задействовать все связи в Москве, и даже помощь наших генералов, которые работают здесь по ленд-лизу. Два часа из моего времени уже съели эти чертовы немецкие истребители, пришлось делать крюк и сидеть в Рязани, пока небо не очистилось.