"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 712
Я отлично знаю, что маршал Жуков после войны подставился своим поведением. Трофеи, высокомерие, недостаточная скромность. Ленинградское дело тоже было с душком, имелись реальные и доказанные обвинения в нехороших делах, в злоупотреблениях, в создании своей вотчины. Поэтому моя линия поведения проста и ясна: никаких вольностей и чёткое понимание — шаг вправо, шаг влево считается побегом с расстрелом на месте. Жёсткая дисциплина во всём.
Но с Черкасовой я позволил себе ответить без всякой официальщины, по-человечески:
— Здравствуйте, Александра Максимовна, очень рад вас видеть. Ехал сюда и думал: увижу ли вас? Очень хотелось, честно говоря.
Черкасова смутилась от моих слов. Лицо её вспыхнуло румянцем, и она вся зарделась, как девчонка.
— Да что вы, Георгий Васильевич, — залепетала она, отводя глаза. — Я же не артистка какая-нибудь, не киноактриса, чтобы хотеть со мной увидеться. А всего лишь воспитательница в детском саду, простая женщина.
— Для меня вы не просто воспитательница, Александра Максимовна, — возразил я искренне. — Вы организатор и руководитель. Посмотрите вокруг, какую работу ваша бригада делает. Посмотрите на этот дом. Ведь это ваших рук дело.
Я обвёл рукой восстанавливающееся здание.
— Да что там особенного, — отмахнулась она с привычной скромностью. — Работаем, как все. Кирпич кладём, раствор месим. Ничего героического.
— Вот именно что не как все, — настаивал я. — Другие бригады работают хорошо, но ваша лучше. Это видно невооружённым глазом. И потом, мне просто хотелось узнать, как живёт ваша бригада, какие успехи. Как ваши дети, всех ли удалось пристроить в ясли и сады? Помню, как вы переживали из-за этого.
— Нормально живём, Георгий Васильевич, — охотнее заговорила Черкасова, видя мою искреннюю заинтересованность. — Самое главное — дружно. Это сейчас важнее всего. Стараемся помогать друг другу, особенно когда с фронта плохое приходит.
Она замолчала, и я увидел, как её лицо потемнело.
— Ведь живёшь и каждый день боишься: а вдруг и на твоего придёт, — продолжила она тише. — Вот у Маруськи Степановой позавчера похоронка пришла. Муж погиб. Трое сиротами остались. Мы её всем миром поддерживаем, по очереди к ней ходим, чтобы одна не была. Плачет, бедная, а работать выходит, надо же детей кормить.
Голос у неё задрожал, и на глазах набежали слёзы. Она торопливо вытерла их тыльной стороной ладони.
— Понимаю, Александра Максимовна, — сказал я тихо, с сочувствием. — Время тяжёлое для всех. Война ещё идёт, и каждый день приносит горе в чей-то дом.
— Дети все пристроены, — продолжила она, справившись с эмоциями и возвращаясь к моему вопросу. — С собой теперь никого брать не надо. Это такое облегчение, вы себе не представляете, Георгий Васильевич. Раньше ведь как было: то одна из нас присматривает за всеми ребятишками, а остальные работают. То другая. А работа при этом стоит, план не выполняется.
Она оживилась, рассказывая:
— Сейчас в садах и яслях всех устроили, спокойнее стало. Утром привёл ребёнка, вечером забрал. Там их и кормят, и за ними присматривают. Воспитательницы хорошие попались, заботливые. Мои девчонки довольны, домой не хотят идти, — она улыбнулась. — Говорят, что в садике интереснее, чем дома.
Я осмотрелся вокруг, оценивая объём проделанной работы. Дом Павлова в знакомой мне реальности XXI века был первым восстановленным довоенным зданием Сталинграда. Работы на нём закончились к октябрьским праздникам, то есть к седьмому ноября. Я помнил об этом отчётливо.
Восстановление в той реальности было не на пять баллов. На первых фотографиях восстановленного дома хорошо видно, что мелкие повреждения внешней штукатурки были устранены не сразу, а, наверное, уже в ходе первого послевоенного ремонта сорок пятого года. Там торопились, делали побыстрее, чтобы успеть к празднику.
Нынешние работы чисто внешне ведутся намного качественнее. Другой подход, другое отношение, времени больше, да и рабочих рук. Дом полностью заново штукатурится снаружи. Не замазывают следы разрушений, а делают всё капитально, основательно. Оконные рамы, на мой строительный взгляд, очень качественные. Видно, что столяры старались, подгоняли каждую раму тщательно. Не топорная работа, а настоящее мастерство.
Что там с внутренними работами, сказать сложно, они только-только начались. Верхние этажи, третий и четвёртый, пострадали очень сильно. Немецкие снаряды и авиабомбы нещадно били по этому зданию во время боёв. Их частично пришлось перекладывать заново, как и многие внутренние перегородки. Стены были пробиты, перекрытия провалились.
В некоторых местах полностью меняли перекрытия и частично лестницы. Старые конструкции не выдерживали проверки на прочность. С этим делом очень помог наш экспериментальный завод. Они уже наладили мелкосерийное производство сборных железобетонных лестниц. Настоящий прорыв в строительных технологиях для нашего города. И плиты перекрытия тоже были с нашего завода.
Лестницы, кстати, идут влёт и по предварительной записи. У меня есть такое чувство, что в нынешней реальности дом будет восстановлен немного раньше, а не к седьмому ноября. Темпы работ впечатляют, организация на высоте. Если так пойдёт и дальше, то к концу сентября, может, и управятся.
Я вернулся к разговору с Черкасовой:
— Александра Максимовна, какое у вас образование?
Этот момент кадровики упустили, не внесли в личное дело. А надо бы знать.
— Семь классов, — не без гордости ответила Черкасова. — В тридцать втором году закончила. Хотела дальше учиться, да жизнь не позволила.
— Вот что я думаю, моя дорогая Александра Максимовна, — начал я обстоятельно, обдумывая каждое слово. — У меня к вам есть два предложения. Первое: вы должны подать заявление в партию. Думаю, найдутся товарищи, кто знает вас больше полугода и может дать рекомендацию. С вашей работой, с вашим авторитетом это не составит проблемы.
Я сделал паузу, глядя на её удивлённое лицо.
— Второе: у нас восстанавливаются школы, и в них будут открываться вечерние отделения для взрослых. Как хотите, но осенью вы должны пойти в восьмой класс. Продолжить образование.
— Ой, батюшки! — всплеснула руками Черкасова. — Да что вы такое придумали, Георгий Васильевич!
Она запричитала, возмущённо размахивая руками:
— У меня же двое девчонок на руках, младшей всего четыре года! А вы говорите ещё и учиться самой пойти! Да когда я успевать-то буду? На работе целый день, дома хозяйство, дети. Не справлюсь я, Георгий Васильевич, не потянуть мне это.
— Вопрос, Александра Максимовна, обсуждению не подлежит, — твёрдо сказал я, не поддаваясь на её причитания. — Такой организационный талантище пропадать не должен. Это было бы преступлением перед страной.
Я показал на работающих на доме и вокруг «черкасовцев». Женщины носили кирпичи, месили раствор, штукатурили стены. Всё чётко, слаженно, без суеты.
— Вон какую кашу заварили. Полсотни человек работают, и все организованно, все при деле. Это ваша заслуга.
— Так это же не я, а вы заварили, — неожиданно с какой-то обидой проговорила Черкасова, даже немного надувшись. — Мне-то сказки не рассказывайте, Георгий Васильевич. Все знают, откуда ноги растут. Вы идею подали, вы людей организовали, вы с продовольствием помогли. А я что? Просто претворяю в жизнь.
— Ладно, ладно, — примирительно поднял я свободную руку, не желая спорить о заслугах. — Давайте славой меряться не будем. И свои заслуги нечего отрицать. Без вас эта бригада не работала бы так, как работает. Это факт.
Я перевёл дыхание и продолжил уже другим тоном:
— Время есть до осени, задача вам поставлена, думайте, как решать будете. Можно с вечерней школой договориться о каком-то особом графике, если совсем не получается. Главное желание. Остальное приложится.
Я сделал паузу и спросил:
— Вы, кстати, медаль за оборону Сталинграда получили?
— Получила, третьего дня, — оживилась Черкасова, и лицо её просветлело. — Мне и другим нашим бабам сам товарищ Чуянов вручил. Специально приезжал к нам на объект. Выстроил всех, речь сказал. Слова хорошие говорил про наш труд, про то, что город восстанавливать не легче, чем оборонять. Что мы на трудовом фронте сражаемся не хуже, чем бойцы на передовой.